Цепи Эймерика

Но Церковь – сама по себе империя, причем намного более прочная, чем любая другая, потому что основана не только на силе, – Эймерик соединил кончики пальцев.

В Средние века лекари и люди, так или иначе причастные к делу врачевания людей, в том числе аптекари, обычно должны были получить духовное или светское образование, состоявшее из «семи свободных искусств», то есть грамматики, риторики, диалектики, арифметики, геометрии, астрономии и музыки, а только потом приступать к высшему образованию, связанному с медицинским призванием.

– У отца Эймерика много достоинств, но дружелюбие уж точно не из их числа.

Убивать беззащитного, того, кто может лишь убежать, – разве это не противоречит кодексу рыцарской чести?

– Поэтому мы и направляем в Шатийон столь талантливого судью, как вы.
– Вы мне льстите, Святой отец, – тихо сказал Эймерик, с несколько самодовольным видом опуская глаза.

Сержант давно перестал испытывать к ним сострадание. Способность жалеть умерла в нем много лет назад, еще во времена событий в Парраштуте. Теперь он чувствовал внутри лишь бездонную пустоту, но она не угнетала его. Скорее, окутывала будто вата, непонятно, как и почему.

Другие времена – другое оружие.

– Сообщаю тебе, – холодно начал он, – что ты можешь назначить адвоката или нотариуса в качестве своего защитника. Однако если будешь признан виновным в ереси, избранного тобой защитника тоже будут судить за это преступление.

Инквизитор заглянул в церковь – довольно невзрачную, если не считать красивой колокольни, – и был разочарован. Он надеялся расспросить священника о местных обычаях и, возможно, о странных существах, увиденных накануне. Однако тот оказался столь дряхлым и глухим, что даже не понял, с кем имеет дело. Не дожидаясь, пока старик закончит очередную мудреную фразу, Эймерик вышел из церкви, чувствуя презрение, которое всегда испытывал к слабым.

Когда Эймерик направился к выходу, многие сановники в пышных одеждах и роскошных шляпах с презрением оглядели его простую белую рясу и черный плащ с капюшоном. Они явно завидовали вниманию, которое папа оказывал столь ничтожному человеку. Но еще сильнее была зависть тех, кто знал, что ничтожным этого доминиканца нельзя назвать ни в коем случае.