Мир - это полотно, пергамент. Мы сами пишем наши истории. А кто-то наблюдает, и это зритель, читатель всей этой канители. Эй вы, кто читает, кто осуждает, что вы сами-то написали?
- Вряд ли столько же тёмных дел, сколько ты...

... страх есть только у тех, кто чем-то дорожит... Кому есть что терять. Кто что-то чувствует. Вы все уязвимы. Ты, Раджед, Илэни... А я - нет.

- Король-то ты король, а на вид...
- А что на вид? Тараканы не устраивают? Так мы друг другу не мешаем.

Кто-то неизбежно принимает роль зла. Если меня никогда не мучает совесть, почему бы не мне оказаться под этой личиной? Так всем проще.

... чувствовать - это иное. Я, например, не научен, нет самой потребности. Зато все мы... великие теоретики любви.

... либо я захватываю силу всех остальных камней, либо умираю. Так как второе никак не входит в мои далекоидущие планы, выбор очевиден. Как это называется? Зло порождает зло? Мы все закованы в этот круг.

Не такая уж она и сталь, чтобы терпеть столько ударов. Впрочем, возможно, пока недостаточно закалили. Но ведь и самый добрый меч ломается о слишком упрямый камень.

Я потерял тебя в тот день, когда понял, насколько люблю. Если это взаимное чувство, ты однажды вернёшься! Я был прав: любовь - это великая боль.

Умно, ничего не скажешь. Делить уже нечего, а они продолжают воевать.

... Он дотронулся до груди. - Да, вот здесь, где сейчас все разодрано и покрыто свежими рубцами. Здесь у нормальных обитает душа. Мы все великие теоретики душ. А если там чёрное ничто - тоже неплохо: меньше хлопот таким, как я.
- Если ты ощущаешь её отсутствие, значит, уже не так плох, - выдохнул Сумеречный Эльф...

Это все просто игра... со ставкой в жизнь. И мой театр - два мира, великие подмостки.
- Театр смерти, роли боли... - вторил ему Сумеречный Эльф.

Она так старательно пряталась от жизни, но вот её выгребли как крота под лучи солнца, да сделали шестерёнкой хитрых планов по взаимному уничтожению.

И незнание похищало покой праздного оптимизма, который плескался ярким солнцем, пока холодный образ смерти не представал вечным напоминанием о скорой судьбе мира.

На Земле тоже когда-нибудь могла бы остаться пустыня. И виноваты были бы "льоры" её планеты, такие же своевольные властители мира, что не видят ничего, кроме своей выгоды. Разрушить мир, чтобы получить над ним абсолютную власть, стать великими повелителями руин и пустынь - не безумие ли?

Времени больше не стало, умерло время в разбитых часах. Песчинки носились в хаосе мира. Тенью падал час за часом, увлекая зыбучие секунды, утягивая жизнь в страну невозвращения.

Рано, или поздно здесь всё обратится в камень. И ты не сможешь станцевать на каменной плите этого мира, потому что сам станешь надгробием.

Нет-нет, любовь не жертва, не боль, не вечное страдание. Но и не присвоение… Ее выбор, ее непоколебимость отзывались в сердце ревом мечущегося зверя. Она твердила о книгах и благе для всех, но забывала о себе.

"София, ничего не бойся. Выход там, где кроется твой страх", - вдруг прозвучал знакомый голос. Показалось, что она увидела в сознании прозрачные печальные глаза Сумеречного Эльфа. Кем же являлось это существо?  Он не помогал, но слова предали уверенности, хоть и вызвали новое беспокойство. Хотя голос звучал отчётливо, как по телефонной связи, а не как галлюцинация. Значит, за ней всё-таки приглядывали.

...Знание - наше главное украшение. Не количество самоцветов и не величина льората.

- Этот мир обречён. Но, пока он умирает, мы ещё повеселимся.

- Но мне ничего не надо. Вещи - это лишь пепел, который исчезает, - неожиданно твёрдо сбросила цепкую кисть София,
выпрямляясь.

- Сотни раз совравшему один раз веры нет, -  отвечал на распев в Сумеречный;

«... путь домой всегда ближе, чем странствие в неизвестность».

«Одиночество хуже чумы выедает трепетную душу».