Елтышевы

"- И…и как же здесь жить? – медленно, делая паузы между этими короткими словами, спросила Валентина Викторовна.

• А черт их…Кто на пенсию живет, кто по инвалидности…Пособия на детей, по утрате кормильца…Кому родня помогает, кто уезжает, нанимается в город, в крае…О-ох… - Осторожно, чтобы не порвать, управляющий затушил докуренную до половины сигарету. – Не знаю. Пятый год сижу тут и удивляюсь. "

«Вот так все это и будет, - долбилось в мозгу чугунной гирькой, - так и будет». И иногда вдруг пронизывала боязливая, почти старческая мысль: «Лишь бы не хуже».

"Валентина Викторовна под монотонно-жалостливый голос прокручивала свою жизнь и пыталась вспомнить, были ли там, в прошлом, моменты, когда чувствовала настоящую, ничем не подтачиваемую надежность, не тревожилась за завтра…Нет, конечно, были такие периоды, и многими годами измеряемые, но сейчас они не вспоминались. Точнее – не вспоминалось это ощущение надежности."

"- Не пейте сильно. Потерпите. Нормально все будет. Поднимемся.
Ехала обратно с каменной решимостью растолкать своих мужиков, заставить заняться домом – «раньше в дикой тайге как-то строились!» - искать работу. «Пускай на Север вербуются, на вахту куда-нибудь. Пускай ищут выход. А так мы действительно посопьемся, в болоте этом передохнем!"

"Но в голосе хаотично метались мысли, не мысли даже, а какие-то обрывки мыслей; она пыталась найти выход, выхватить из этих обрывков настоящую мысль-озарение, благодаря которой все изменится. Станет светлым…Нет, ничего…"

Когда моральные нити стали рваться одна за другой и недопустимое ранее стало допустимо и в итоге допустимо стало все?.

Известие о кражах лишило скопленных сил – будто выкачали изнутри эти силы; и когда Валентина Викторовна увидела во дворе белый, как ребра, брус только начатого (два года назад начатого) сруба, все еще стоящую рядом с крыльцом, уже покрывшуюся ржавым налетом печку, штабели постепенно трухлеющих досок, силы окончательно покинули… Кое-как добрела до кровати на кухне.

Тридцать пять лет почти прослужил. Тридцать пять лет – и ни разу не столкнулся ни с одним настоящим преступником, ни одного бандита не видел. Все какие-то мелкие хулиганы, семейные скандалисты и алкаши, алкаши, алкаши. И в вытрезвителе, и до того… «Ну, а что, – ворчал про себя Николай Михайлович, – а что остается-то? Пить только».

– Чего ржешь?

– Да про баб вспомнил.

– Чего?

– Ну, что сначала они – цветочки, потом эти, птички, потом гусыни, курицы, овцы, а потом – свиньи.

Ни о чем...

Площадка садика, проулок были пусты. Помочь было некому.

В эту зиму много пили. Как-то автоматически, как давно болеющий принимает лекарство через определенный промежуток времени, подходили к буфету, доставали бутылку, наливали граммов семьдесят, проглатывали. На пятнадцать-двадцать минут становилось легче пережидать мертвое время зимы, а потом глотали еще. Постепенно хмелели, дремали, что-то ели из холодильника, снова проглатывали стопочку…

Когда Артем слышал слово «трус», внутри у него вздрагивало и напрягалось, будто говорили именно про него. Но трусом он себя не считал — никого никогда из-за боязни быть избитым не предавал, от хулиганов, бросив любимую девушку, не убегал (правда, и ситуаций таких не возникало). Он был осторожным, не лез на рожон, не бахвалился силой и смелостью.

Была крошечная, но странно-крепкая надежда, уверенность даже, что на дне ямы, в которую срывается  по этой клочковатой , выщербленной дороге, он найдёт новую жизнь - какую-то пусть и сложную, и тяжелую,  но настоящую жизнь.

Как ни было грустно видеть черную, без снега, землю, похожие на скелеты деревья, но при снеге стало еще грустнее. Зима придавила, постоянно хотелось спать, а сон не шел, да и невозможно было спать по двенадцать часов в сутки.

Но только вышла из автобуса в деревне, настроение стало портиться: сонные люди, темные кривые избы, обшелушившаяся зеленая краска на стене магазина, грязные уродливые дворняги, никого не охраняющие, неизвестно зачем живущие…

Она ждала смерть, призывала ее, но в то же время исправно делала себе уколы, сердилась, когда вовремя не приносили инсулин: добилась, чтобы лекарство доставляли на дом как одинокому инвалиду. Ругала себя за это, зло посмеивалась – «хо-очешь жить» – и все же продлевала эту ненужную теперь жизнь. И искала, искала в голове какие-то зацепки, просветы, которые вернули бы смысл быть ей на земле.

тоска крутилась рядом и при первом удобном моменте, стоило задуматься, поддаться воспоминаниям, наваливалась, душила, сосала остатки сил