Три повести

война производит избыток опыта, но вместе с избытком производит и недостаток. отсутствие опыта — не ноль, но отрицательная величина: мы не можем помыслить. она-то и сводит нас с ума. ни аналитика, ни эмпатия не помогают. всё это — гниющие листья в яме.

новая война обострила чувство беспочвенности. там режут головы, бетон погребает семьи, мы же обречены превращать всё в абстракции.

смерть нас бессмыслит, но ею мы серии, то есть — ею тщимся найти всё же смысл — хотя бы смысл эстетический, композиционный.

литератор модерна продаёт свой талант, образ, усилие жизнетворчества. автофикшен-литератор вычитает эту работу: жизнь уже сотворила меня, и пусть она мне возместит. мой опыт — мой счёт.
мне бы хотелось иного: выписав опыт, снять его или смыть. опыт — болезнь, а текст должен быть как целительная купальня, куда сошёл ангел.

мне неуютно под взглядами этих людей с биографиями. я переживаю особую форму классового антагонизма: у них — право собственности на время. когда я сижу среди них, я — пария.

кто эти люди, неясно, но ясно: они обладали приватной значительностью судьбы. кто-то решил — память о них достойна мастерства и материи.

мы с тобой на двоих поделили берлин и париж. мне уютна опустошённость пространства, солнечное отчуждение между вещами. тебе — сытность знаков, набухлость историей каждого дома и каждой скамейки. париж мне совсем чужой, но ни в берлин, ни в москву я не еду. мне нужно, чтобы кто-то махнул флажком, и тогда я сорвусь. логики в моих перемещениях нет — как в сыре.

так и должно работать кино (и может работать письмо): не собирать чемодан на тот свет, но продлевать ненадолго свет тела, сегодня кажущегося обречённым.

между уехавшими и оставшимися, теми, кто за войну, и теми, кто против, есть негласный уговор, сакрализующий границу на архаичный манер. всем нам нужны "здесь" и "там". потребность эта — глубже идеологических разногласий: структурировать хаос, выдумать правила, а потом оказаться в их власти.

уехавшие считают, что жизнь в россии невыносима. оставшиеся мечутся между вызовом и отрицанием. мы видим зло, но мало способны собрать его в образ.