The Proof of My Innocence

Но такова, понятно, сила письменного слова. Значит, ничто никогда не забыто. Ничто никогда не утрачено. Писательство замедляет бег времени. Только поэтому в конечном счете им вообще занимаются.

Но оба, похоже, сходились во мнениях, что Лиз Трасс — темная лошадка, и оба славно поржали насчет одной газеты, где вроде бы ежедневно публиковали фотографию салата латук по мере его увядания и принимали ставки, кто дольше протянет, Лиз Трасс или латук.

А пока в утешенье ей даны были “Друзья”, и она могла вновь погрузиться в сладостное избегание, где всамделишная жизнь словно бы растворяется, а на ее месте возникает успокоительный мир кофеен, стильных квартир, остроумных разговоров и материального благополучия, где худшее злоключение, какое может стрястись с кем бы то ни было, — сходить на чуточку неловкое свидание или пролететь мимо продвижения по работе.

— Сказать вам правду, — проговорила она, — я в свое время была очень против королевской семьи. Родители у меня хиппи, и я росла в представлении, что все это пустая трата времени и денег, некое пятно в конституционном пейзаже.

Опаснейшие люди на свете как раз те, кто знает точно, чего хочет, и решительно настроен это заполучить.

Джозефин же явила такую манеру обращения с этим словом, что гордился бы и Шалтай-Болтай Льюиса Кэрролла: слова были ей служанками, и она употребляла их так, чтоб они означали именно то, что она хотела.

— Ты говорила довольно-таки циничные вещи, — сказал он.

— Да не особо. Просто у моего поколения нет иллюзий насчет положения, в котором нас бросили.

Феномен “уютного убийства”. Не думаю, что есть в мире другая такая страна, где предмет лютого изуверства можно взять и переименовать в “уютный”. Это очень по-британски, неким неопределимым манером.

“Прошлое, — возгласил он громко и внезапно, — единственный мертвый предмет, что сладостно пахнет”.

.... 1930-е, десятилетие, которое он идеализирует как последнее, когда британцы имели хоть какую-то осмысленную связь с доиндустриальным веком, и последнее, в котором существовала «подлинная» британская народная культура, прежде чем загрязнил ее надвигавшийся наплыв американской народной потехи.

Слово «анемоя», — сообщал мне автор этого очерка, — изобрел несколько лет назад писатель Джон Кёниг в книге «Словарь смутных печалей». Он предложил его для обозначения «ностальгии по временам до твоего рождения

Я склонен считать одним из мощнейших знаков нового индивидуализма мобильный телефон -этот жалкий предмет, начав жизнь как потешный пластиковый кирпич с радиоантенной, а теперь сделавшийся повсеместным и обязательным, сердцем и краеугольным камнем наших жизней.

Прошлое - единственный мертвый предмет, что сладостно пахнет.

Опаснейшие люди на свете как раз те, кто знает точно, чего хочет, и решительно настроен это заполучить.

... слова были ей служанками, и она употребляла их так, чтоб они означали именно то, что она хотела.[...] не в том она была настрое, чтобы всякие там тонкости терминологии ее стесняли.