Цитаты из книги Night Train to Lisbon

"Я бы хотел стать еще и тем, кто может заставить звучать рояль... моя жизнь подойдет к концу без вариаций Баха, которые я когда-нибудь сыграю". Десятилетиями стоял он здесь, мрачная фата-моргана в своей полированной элегантности, черный монумент несбывшейся мечте идущей на закат жизни.

Аптекарь не может боятся болей и агонии смерти.

И это он? Тот, который своим аналитически тренированным умом, своим химическим, шахматным мышлением неизменно побуждает меня к точности, противопоставляя ее моей склонности оставлять некоторые вещи в блаженной недоговоренности.

Закостенелый атеист и трезвый романтик.

Немножечко сошел с ума, но не помешан.

Я бы решил, что он внезапно что-то испытал, что-то новое. Тихое, но в тоже время революционное. Переворачивающие все. Нечто вроде бесшумного взрыва.

Он ненавидел обтекаемые фразы.

Я воображаю, как иду к Инеш, звоню в дверь и говорю: "Я не могу иначе, я такой. Могло бы все случится по-другому, но не сложилось, и теперь я таков, какой есть, и не могу иначе". "Какое нам дело до того, как ты уживаешься с самим собой, - ответила бы она. - просто представь себе: Мендиш выздоравливает, натягивает свою униформу и приказывает убивать. Просто представь. Представь себе со всей отчетливостью. А теперь суди себя сам". Что бы я мог ей возразить? Что? ЧТО?

Рука губителя тиранов парадоксальным образом вернула уже мертвого тирана к жизни.

Он представлял, как стоит на пороге перед разъяренной толпой, от которой отделилась женщина и оплевала его. Женщина, обвиняющая его в предательстве. Его, который так много требовал от себя...

Яд раненого уважения, яд утраченного доверия.

Он был обессилен. Обессилен от напряженного усилия услышать и лихорадочного желания понять.

Пытки крадут наши души тем, что не дают остаться наедине с собой, а это нам нужно как воздух, чтобы дышать.

Просто набрать номер, слушать шорохи на линии и ощущать, как истекают дьявольски дорогие секунды. Ну разве не грандиозная задумка?!

Тишина, ваявшая из слов скульптуры: монументы восхвалений, порицаний, или даже уничижительных приговоров.

А затем настала тишина, какой он еще никогда не слышал. В ней онемели долгие годы.

Невозможно пить из его чашки, а потом отвернуться от его табака, не выйдет, трудно сказать, почему - нельзя, и все тут.

Боец Сопротивления, пытавшийся, рискуя жизнью, искупить несуществующую вину. Золотых слов мастер, одержимый страстью вырвать из немоты безмолвный опыт человеческой жизни.

Грегориус испытывал щемящую боль оттого, что она не слышала и не понимала всей красоты и волшебства прекрасных строк, которые он ей зачитывал.

Пол-Лиссабона, - подумал Грегориус, - уже занято мной. Звонят друг другу, передают дальше. Целый хоровод.