Постфилософия. Три парадигмы в истории мысли

Точно так же и под «глупостью» мы сплошь и рядом понимаем структуры мышления, либо предшествующие тем, которыми руководствуемся сами, либо свойственные культурам, существующим параллельно нашей. Конечно, бывают случаи, когда идиот фрагментарно и неуклюже справляется с данными и процедурами собственной ментальной культуры, хотя к ней и принадлежит естественным образом. Но и в этом случае, всегда следует тщательно выяснить, не является ли генезис этой глупости следствием особого этнического происхождения, давшего о себе знать с задержкой, или спонтанным всплытием того континента смыслов, который в случае среднестатистической нормы считается давно и безвозвратно затопленным и замещенным новыми.

ДЕСАКРАЛИЗАЦИЯ

Концепт «реальности» есть результат десакрализации именно креационистской модели мира. Если мы возьмём и начнём десакрализировать манифестационистскую культуру — например, китайское общество, — мы никогда не получим в результате концепта, хотя бы отдаленно напоминающего концепт «реальности». Китайцы не смогут оторваться от своего представления о сакральности и перейти к опыту «реальности», если они (предварительно!) не будут либо иудаизированы, либо исламизированы, либо христианизированы. И лишь после долгого и навязчивого обучения идее творения ex nihilo, они смогут понять (пусть далеко не все), что такое «реальность», и что такое «модерн». Пока всё, что мы имели в китайской истории и в истории других традиционных народов, это не модернизация в полном смысле этого слова, но ее имитация.Фундаментальные аспекты парадигмы модерна в таких обществах отсутствуют.
Здесь следует сформулировать важнейшее правило парадигмального анализа. Из премодерна в модерн по-настоящему невозможно перейти, минуя стадии креационизма и монотеизма. Поэтому, в частности, в Японии после Второй Мировой войны, когда американцы принялись модернизировать японское общество, они в первую очередь стали создавать католические и протестантскиеинституты. Без внедрения креационистских установок понятие о реальности — и, шире, о парадигме модерна — недостижимо.
И хотя по внешним признакам в модерне живет сегодня большинство человечества, на самом деле, этот модерн по-настоящемуутвердился только в Европе и США, которые прошли все фазы дезонтологизации осмысленно, решительно и последовательно. И в строгом смысле этого слова, реальностью обладает только то, что относится к опыту только этих западных обществ. В других местах — несмотря на модернизацию — парадигма модерна не утвердилась качественно и фундаментально, выкорчевав предшествующую парадигму окончательно, бесповоротно и безвозвратно.
Европейцы получили опыт реальности вместе с Ньютоном, до глубины души осознав ее весвместе с яблоком, которое упало ученому на голову. В этом символическом жесте оно, видимо, как-то эту голову повредило. Ведь в этот момент возникла идея, что субстанция Небес и субстанция Земли — это одна и та же субстанция.Это был настоящий фундаментальный переход от представления о сакрализованном мире к представлению о «реальноетu».Дело не в том, что предшественники Ньютона не знали,что субстанция Небес и субстанция Земли это одно и то же.Они и не могли этого знать, потому что в парадигме Традиции это не так.
Для обитателей сакрального (или даже сакрализован-ного) мира Небо состоит из «духовного» вещества, Земля—из «материального». Более того, основной смысл существования Небес в том, чтобы быть субстанциально инаковыми по отношению к Земле. Если субстанция Небес, как внезапно осознал Ньютон, и субстанция Земли являются одной и той же, то это значит, что Неба нет,т.е. мы живём в аду. Это расколдовывание мира, его десакрализация была фундаментальным опытом разрыва для всего европейского человечества — разрыва в научном, концептуальном, моральном и психологическом смыслах.
Утрата сакральности и сделало окружающий мир «реальностью», набором «вещей» (в смысле res), осознанных как объекты.Вместо многомерной иерархической Вселенной, состоящей из разных онтологических слоев и населенной мириадами видимых и невидимых существ, обнаружилось протяженное полотно (пространство) объектов. В этимологическом смысле понятие «объект» (лат. ob-jectus) означает «пред-мет» (дословно, «нечто, брошенное перед»). Приставка «ob», «перед», «пред» чрезвычайно многозначительна, так как заведомо указывает на то, что есть некто, перед кем нечто метнули, бросили. Этим «некто» является субъект (лат. subjectus, дословно «под-брошенный»), рассудочный человеческий индивидуум. Если сакральный мир состоит из священных (вещих) вещающих вещей, то «реальность» состоит из «пред-брошенных» предметов, качественно (по своему бытию—или небытию) однородных и предложенных к созерцанию или действию человеческого рассудка.
Так, «реальность» в своем происхождении, хотя и описывает всю совокупность объектов (отсюда выражение «объективная реальность»), на самом деле, неразрывно связана именно с субъектом в понимании Нового времени. «Реальность» — это то, что всегда находится напротивиндивидуального рассудочного человека модерна, и вне такого картезианского человека с его специфической рассудочной онтологией (cogito ergo sum) она полностью утрачивает свой смысл. Если нет заведомо «подброшенного» мыслящего свидетеля (субъекта), то предмету (объекту) не перед кембыть брошенным, а следовательно, он перестает быть объектом, перестает быть объективным. Объективность приобретает смысл только в паре с субъективностью, а «объективная реальность» есть не что иное, как рациональная конвенция, неразрывно связанная с субъектностью Нового времени.
Объект— это не субъект.Но это отрицательное определение, тем не менее, жестко связывает их между собой, поскольку если попробовать поместить объект в контекст, где субъекта Нового времени нет, то мы обнаружим, что исчезнет и объект, а соответственно, и объективная реальность, да и сама реальность в ее современном понимании.

Чтобы понять, как может не быть реальности, обратимся к тому же Усаме Бен Ладену. Для людей, подобных ему, которые живут до сих пор в сакрализованном мире и отказываются жить в каком-то ином, нет никаких объективных доказательств чего бы то ни было — нет ни опыта, ни рассудка, ни науки, ни Дарвина, ни просто самого физического прикосновения руки к микрофону: они не оценивают и не воспринимают все это как реальность.Они говорят: это — «чистое», а это — «нечистое». Это «хорошо» и «разрешено», а это «плохо» и «запрещено». Всё. Чисто моральная онтология.Вот если колбаса свиная, то это было бы не сакрально и подлежит запрету. А если баранина или хороший чай или что-то еще, что добропорядочному мусульманину позволено есть, тогда это допустимо, это «халяль», а не «харам». И если американцы поступают плохо («харам»), то их надо убить («джихад»). То, что противоположно сакрализованному и запретному, подлежит уничтожению. В таком видении у концепта «реальности» просто не остается места. Он вообще ничему не соответствует. Мир? — Но это творение Аллаха, данный тем, кто исповедует ислам. Человек? — Но и это творение Аллаха, призванное к покорности и соблюдению правил. Всё остальное? — Больше ничего нет.Что реально, а что нереально для всей парадигмы креационизма — шире для всей парадигмы премодерна — вообще не имеет никакого значения. Для креационизма бытие морально: морально, значит реально, значит, это есть; неморально — тоже есть, но это надо уничтожить, как два здания Всемирного Торгового Центра.
В манифестационизме тоже нет реальности — если человек видит, думает, чувствует, то это дыхание Абсолюта. Если он себя плохо чувствует, это тоже дыхание Абсолюта, но только Абсолюту всё равно, кто как себя чувствует. Если кому-то плохо, то этот кто-то — случайная погрешность всеобщего прекрасного «веселого» мирового плана. Настоящим индусам все равно — они ритуально купаются в Ганге вместе с гниющими трупами и не заболевают, а если заболевают и даже умирают, то все равно не расстраиваются. Это всеобщий поток бытия: трупы, разлагающиеся заживо, факиры, мудрые брахманы, английские колонизаторы, бедные, богатые, жирные, тощие — общий поток, неразделимая ткань реальности.
Что-то кому-то больше нравится, что-то меньше, что-то кусается, что-то нет, зато что-то летает. Основная задача — просто воспринимать всё как оно есть, исследуя лишь внутреннее измерение, сосредоточившись на нем. Или не сосредоточившись, это кто как хочет, и ничто ни от чего не зависит. Всё есть, а реальности нет.

Парадигма модерна: дезонтологизация


Онтологические предпосылки происхождения реальности


При переходе к парадигме модерна происходит еще более фундаментальный и радикальный слом онтологических моделей. Сакрализованность отменяется, изымается фактор чистого бытия, бытия Бога-творца. Бога, создающего мир, творящего чудеса, Бога Ветхого и Нового Заветов, Бога Корана, больше нет.
Тут возникает одно важное явление, которого раньше не было. «Реальность» — это термин, который стал определять феномен, с которым мы имеем дело исключительно в Новое время. До этого в чистом виде реальности не было.
Давайте посмотрим, как рождается представление о «реальности» в процессе трансформаций представлений об онтологии.



Вначале — в манифестационизме — мы видим чистую сакральностьи не видим теневой (материальной, субстанциальной) подоплеки бытия. Здесь всё священно, и ни о чемневозможно со всей метафизической и онтологической строгостью сказать: «Вот это точноне причина мира, это точно не Абсолют, это точно не чистое бытие». Как только мы попробуем это провозгласить, нам немедленно возразят мудрецы: «Нет, ты не можешь утверждать, что этот комар не Абсолют. Скорее всего, он, конечно, не Абсолют, но всегда существует некая вероятность того, что он есть посланный нам великий и священный комар, царь царей и господь господ. Однако и такой ничтожной возможности достаточно, чтобы ты поостерегся употреблять слово «точно». Никакого абсолютного утверждения или отрицания мы не можем сделать, так как Первопричина есть в любом следствии, и никакого «абсолютно этого» и «абсолютно иного» нет». И возразить здесь нечего, поскольку Всевозможность соприсутствует везде, сакральность тотальна. Нет ничего вне сакральности, и даже то, что вне сакральности — всё равно сакральность. Сакральность всегда веселая и всеобъемлющая, ведь в ней нет понятия зла (раз нет понятия свободы).
Например, в «Бхагават-Гите» рассказывается, как братья Кауравы постоянно творили безобразия на протяжение всего эпоса «Махабхараты». Чего они только ни делали: похищали Драупади, невесту пяти братьев Пан-давов, устраивали бесконечные подлости, ссорили всех со всеми. И вот, осуществив все возможные в мире гадости и погуляв на славу, они, в конце концов, терпят поражение. И когда главному из братьев Кауравов отрубают голову, эта голова говорит: «Ну что же, мы неплохо поработали, мы выполнили послание трансцендентного бога Шивы, в своем зле мы были безупречны, таких злодеев как мы еще не видела земля!» И далее голова была взята на небо и интегрировалась в полноту божества Шивы, покровителя аскетов и брахманов. Она не была осуждена потому, что в манифестационизме зло— это просто обратная сторона бытия:зла как морального явления (каким оно является в креационистской онтологии) просто не существует. Не существует убийства, не существует прелюбодеяния, не существует греха как такового.Существует лишь частичный непорядок, но непорядок— это частный случай порядка,его особая разновидность. В сцене из Махабхараты описан чистый апокатастасис, о чем мы говорили выше.
Но совершенно иное дело при переходе к креационистской онтологии. Когда естественная и природная сакральность мира отрицается, то все делится на две части — на вовлеченное, интегрированное в сакральность и невовлеченное или хотя бы теоретически могущее быть невовлеченным. Таким образом, теоретически подготавливается появление того, что называется «реальностью».
В мире Традиции, в парадигме премодерна «реальности» нет.

Каббала

В каббалистической теории внутри иудаизма существует учение о четырех мирах. «Аци-лут» — «мир эманации», «Брия» — «мир творения», «Иеци-ра» — «оформления», «Асия» — «оживления». Каббала — это эзотеризм, поэтому здесь логически появляется мани-фестационистскиймомент, который, кстати, резко противостоит конвенциональной догматике и жесткому креационизму иудаизма. Каббала, хотя сегодня мы и рассматриваем ее как естественное мистическое продолжение еврейской традиции, по своим метафизическим посылам существенно отличается — если не радикально противоположна — основным догматам классического иудаизма.
В каббале существует представление, согласно которому высший мир Ацелут, где появляются первые архетипы реальности, это мир манифестации и мир «ближних». Это мир, выстроенный по модели манифестации, а фундаментальный разрыв между миром манифестации и миром творения, миром креации, творения из ничто происходит междуэтим первым миром и вторым миром. Всё, что ниже — второй, третий и четвертый миры — принадлежит сфере творения, а вот первый мир — сфере манифестации, то есть чистому Божеству.
Конечно, это фундаментально нарушает картину классической монотеистической догматики, и эзотерическое измерение здесь выявляет проблематику локализации границы, которая является наиболее важной для истории изменения онтологии в парадигме премодерна. Если принять каббалистическую модель четырех миров за общую отвлеченную схему, то можно сказать, что креационизм начинается там, где утверждается непроходимость завесы между миром «Ацилут» и миром «Брия». Если эта завеса непроходима, то мы имеем дело с монотеистической догматикой, если, напротив, она проницаема — то это признак манифестационистских традиций или эзотеризма (в рамках авраамических религий).
Христианская онтология будет в таком случае занимать особое место, так как ее осью является и признание непроходимой завесы и снятие этой непроходимости через Боговоплощение и пришествие Спасителя-Мессии в лице Господа нашего Исуса Христа.
Онтология креационизма как подготовка к переходу к онтологии модерна


Пока всё наше повествование оставалось в парадигме премодерна, в «логове онтологии», где о бытии думали, бытие осмысляли, с ним постоянно имели дело. Контакты с бытием были в центре внимания людей. Божественное ли, проявленное ли бытие, но оно стояло в центре внимания в традиционных обществах. Все цивилизации, основанные на парадигме премодерна, были построены на том или ином онтологическом утверждении, взятом из этой парадигмы.
Но при переходе от манифестационизма к креационизму возникает радикально новое понимание окружающего нас мира, которое, с онтологической точки зрения, подводит нас вплотную к последующему фазовому парадигмалъному переходу.
Манифестационизм, то есть адвайтическая реальность, основана на сакральности, это и есть сакралъностъ,люди не имеют дела ни с чем, кроме сакрального. Сакральное оно потому, что в любой вещи существует те онтологическое и метафизическое измерения, о которых мы говорили.
При переходе к креационизму возникает другой мир, который сам по себе ничтожен; он — ничто, он нигили-стичен, но путем вторжения божественного начала через творение, затем через Заветы, через наказания и награды, через чудеса и обещания конечного спасения эта ничтожная реальность сакрализуется.В манифестацио-низме реальность сакральна, в креационизме сакрализована, то есть не сакральна сама по себе, по природе, но сакрализована извне.
В манифестационизме причина внутри, в креационизме причина вовне.
Но обратим внимание: сакрализованностъ предполагает несакралъностъ,чего не было в прежней манифеста-ционистской модели. И эта сущностная природная естественная несакральность мира, то есть отсутствие в нем внутреннего онтологического (адвайтистского) измерения, присущего человеку и миру по природе, и порождает в дальнейшем совершенно новую возможность понимания и бытия и той реальности, которая нас окружает. За пределами сакрализованного по благодати, но несакрального самого по себе мира, зияет более несакрализованный мир, который как бы «забыли сакрализовать». А во внутренней сакральности по природе ему отказали еще раньше— при переходе от манифестационизма к монотеизму. Так были разработаны предпосылки онтологии модерна.

Дыхание сатаны


Отношения между тварью или существами и Богом начинают приобретать необратимыйхарактер. Сатана один раз сделал выбор, ошибсяи... проходят века, но уже нет обратного пути, потому что всё:он сделал выбор. Были, правда, некоторые христианские мыслители, считавшие, что всё можно вернуть в конечной реинтеграции. В частности, Ориген, признанный одним из основателей Церкви, хотя его учение об апокатастасисе, финальном «спасении сатаны», было отвергнуто Вселенскими Соборами, как раз мыслил в этом направлении. Он полагал, что ошибка первого из сотворенных существ не так страшна, тем более, что к ней его подвигла идея свободы,которую дал тварям сам Бог. Это дар очень двусмысленный — потому что в свободе всегда заложена возможность повторения того, что произошло с сатаной. Это возможность падения, фундаментально неверноговыбора.
Я думаю, мы не можем мыслить свободу, не учитывая той фундаментальной онтологической нагрузки, которая настолько велика, что привела к падению первого из Божиих творений, первого из ангелов. Там, где есть свобода, нас касается дыхание сатаны.

Итак, бытие разделяется надвое. Есть божественное бытие, которое единственно, которое есть.Но наряду с ним, рядомс ним, но одновременно и внеего, открывается новая форма бытия — тварного бытия. Это тоже бытие, но это уже, по сути дела, не бытие, а ничто, поскольку оно не является собственным по отношению к вещи. Появляется мир, где у вещей нет собственного бытия, а причина вещей, в том числе и человека, и возможность их существования, не находятся более в них самих как имманентная трансцендентность.Бог оказывается тотально и радикально внемира. Он сохраняет свою собственную идентичность как единственного, кто есть. И в Боге бытие есть бытие, А равно А и не равно не-А.
В манифестационистских учениях Бог есть сразу и Бог и не Богпотому, что Он есть одновременно и Он сам, и мир, и человек, и белка, которая из Него напрямую проистекает и в Нем напрямую обретается. В манифестацио-низме утверждается творение ex Deo, «творение из Бога». Бог проявляет самого себя изсамого себя, ex Deo. И, соответственно, все есть только Он сам, даже если Он делает вид, что это не Он. В конечном итоге, всё равно, когда игра в прятки с самим собой Ему надоедает (или космический цикл заканчивается), всё обнаруживается таким, каким оно всегда было, есть и будет, и все возвращается к тому же, с чего началось. Бытие мира и бытие Бога в ма-нифестационизме — это принципиально одно и то же.
В концепции «Творец-творение» всё фундаментально не так. Онтологическая модель меняется, возникает два бытия. Одно — чистое бытие, которым Бог даже не можетподелиться с творением, так как, по определению, не может стать «ничем». А другое — собственное (нигилистическое, так как ex nihilo) бытие-небытие твари, которое не может стать бытием.
Здесь возникает важная фигура Бога-демиурга, «горшечника». Если в манифестационистских моделях божество, в частности Пуруша, приносил себя в жертву, расчленял себя, и из него возникали миры, затем заново собиравшиеся в его субъекте, то в креационизме Бог творит точно так же, как горшечник лепит свой горшок, и относится к сотворенному Им предмету так же, как горшечник к своему горшку: это не его ребенок, это не его плоть, это не то, что выросло из его мышц; это то, что Он искусственно сделал из чего-то, радикально отличногоот Него самого. Но поскольку Бог есть чистое бытие и объемлет в себе всё, то, соответственно, вне Бога нет ничего.Вот из этого «ничего» и творит Бог свое творение.
Отсюда возникает идея нигилистической сущности тварного бытия. По природе своей собственной всё сотворенное есть ничто. И лишь по заимствованному бытию, по тому, что это ничто несет на себе отпечаток творческого акта Творца, оно приобретает некое, как бы взятое напрокат, несобственное бытие. Когда этот горшок разбивается, он не возвращается к Богу, ему некуда возвращаться, он может вернуться только в ничто. И это принципиально.

При переходе от манифестационизма к монотеистическим религиям (креационизму) онтологическая проблематика претерпевает фундаментальныеизменения. Наиболее значимо в монотеистических религиях (к которым относятся иудаизм, христианство и ислам) то, что в них происходит радикальный разрыв между чистым бытиемили божественным бытием (начинающим выступать во всех монотеистических религиях в роли Бога-творца, персоны, а не абстрактного адвайтического принципа) и творением,наделенным радикально инымкачеством бытия.
И хотя мы еще находимся в рамках онтологии премодерна, здесь проходит линия водораздела. Иными словами, вся онтология премодерна делится на две части. С одной стороны, существует метафизическая онтология немонотеистических традиций, о ней мы говорили выше. Но когда мы приходим к авраамическим религиям, к монотеизму, то сталкиваемся с резким изменением всей онтологической проблематики. В этом случае доминирующей становится инаяонтологическая модель.

Парменид утверждает: бытие есть, а небытия нет.Это знаменитая формула, которая безоговорочно признается как самоочевидная истина на всем протяжении истории западной философии. Но в этом, казалось бы, вполне логичном утверждении, скрывается фундаментальный подвох. Утверждать, что бытие есть, а небытия нет, это значит отрицать манифестационистское родство и единосубстанциалъностъ бытия и небытия,запечатленные в полноценной адвайто-ведантистской системе. В этом ходе Парменида онтологическая проблематика впервые отрывается от метафизики (в геноновском смысле). Мы начинаем ограничивать наше сознание, наш дискурс, наш философский анализ сферой чистой онтологии.


(зачем так сложно писать? ну можно же доступнее сделать для читателя, смотрел про манифестацию в его лекции в МГУ, дак гораздо понятнее было, решил книгу почитать, потому что звук прям отвратный в записях)

Онтология, описываемая Геноном, опирается на философию индуизма, но имеет явные параллели в других восточных традициях (например, в китайском даосизме), и даже в теологиях некоторых монотеистических религий.
В основе традиционного представления о мире лежит идея о том, что базовым элементом, который предшествует миру, и опыт которого возможен только в метафизическом созерцании, является небытиеили Всевозможностъ.Это небытие, равное Всевозможности, является небытием потому, что, с точки зрения традиционной метафизики, бытие ограничено уже тем, что оно есть.А всевозможность может представлять собой и то, что есть, и то, чего нет, и то, что определено, и то, что не определено, поэтому Всевозможность или небытие тождественны бесконечности, вечности и высшей форме абсолютного.
Генон говорит, что эта инстанция, которая превосходит бытие и предшествует бытию в форме «великой космической ночи» или «тьмы сверху», является главным и необходимым элементом парадигмы Традиции. Итак, иерархия парадигмы Традиции начинается с утверждения, что нечто предшествует бытию,и бытие является первоопределением Всевозможности, ее сужением и конкретизацией. Бытие определено тем, что оно есть,соответственно, из этого «есть» вытекает его предел. Бытие есть,а не не есть.И поэтому оно не может быть абсолютным. А то, что и естьи не естьодновременно, рассматривается метафизикой Традиции как предбытие,в котором содержатся возможности и бытия и небытия. Это и называется «Всевозможностью» или «небытием».
В индуистской традиции эта картина описана полнее всего. Высшим элементом этой традиции является Асат, в адвайто-ведантийской версии небытие.Далее следует «чистое бытие»— «Сат», являющее собой проявленныйабсолют. А небытие — это предпроявленныйабсолют, который есть еще большая — высшая — степень абсолютного (в христианском богословии нечто подобное называется «апофатическим», то есть непознаваемым). Любое определение, даваемое Божеству, ограничивает его, полагает ему предел. Бог же беспределен, и поэтому наиболее точной формой описания Первоначала будет его апофатическое описание как небытия.
Следующим за небытием идет чистое бытие,это и есть центр традиционной онтологии. Сферу, которая изучает чистое бытиеи всё, что ему подлежит, Р. Генон называет онтологической сферой.А та сфера, которая включает в себя чистое бытиеи всё, что ему подлежит, плюс небытие,он относит к понятию метафизики. Онтология и метафизика в одном сегменте (там, где речь идет об исследовании бытия и всего, что находится внутрибытия) совпадают, но метафизика заключает в себе еще одну инстанцию, которая не изучается онтологической методологией — это небытие или то, что находится пред бытием.

(Это как дебильный вопрос про камень, типа может ли бог создать камень, который не может поднять, дурачки видимо не слышали про такой термин как суперпозиция, а реальностью становится вариант наблюдаемый человеком, типа бог одновременно и может поднять сделать неподъемный камень и не может, поэтому он и всесильный)

Постмодерн — «Пусть говорят»


Здесь я позволю себе небольшое отступление. Не так давно я участвовал в программе «Пусть говорят» Андрея Малахова на первом канале. То, что я там увидел, меня фундаментально поразило. Я думаю, что эта передача может послужить даже учебным пособием нашего курса, поскольку она представляла собой, фактически, введение в парадигматику постмодерна. Кто смотрел, знает, о чем я говорю, кто не смотрел, тем я расскажу в двух словах.
Начиналась передача с того, что девушка из Санкт-Петербурга пятнадцати лет, Маша Шрайбер, толстенькая симпатичная девушка, подавала в суд на Чарльза Дарвина. Уже сама постановка вопроса — как минимум необычна. Но это только начало. Когда я пришел в студию, в гримерке увидел очень странных людей. Такое впечатление, что это было некое фрик-шоу, все участники которого имели какой-то сдвиг, какое-то отклонение. Стареющий рок-музыкант Сергей Мазаев, слегка покачивающийся, но возбужденный и крайне агрессивный, грозил кулаком священнику, бешено оглядывался по сторонам, и принялся объяснять мне, что раньше он «верил в Евразию, а теперь верит во Вселенную». Потом какой-то человек, похожий на актера Ножкина, сказал мне, что «он тоже патриот», но быстро выяснилось, что он никакой не «патриот», но руководитель центра по исследованию НЛО, который ищет тунгусский метеорит.
И вот началась программа. Оказывается, участники делились строго на две части: одни — сторонники Дарвина, другие — его противники. С правой стороны сидели противники Дарвина, среди которых был папа девочки Маши Шрайбер, владелец рекламного агентства. В общем-то, быстро стало ясно, что он выполняет рекламный заказ, выставив свою дочку нападать на Дарвина. Сидел священник из Санкт-Петербурга, который, как выяснилось в ходе программы, и является заказчиком всего мероприятия. Еще присутствовала пиар-группа, называвшаяся «Духовное наследие» (!), через которую происходили трансакции между священником и папой девочки. Казалось, что девочка является главным действующим лицом программы. Меня подсадили к группе противников Дарвина.
С другой стороны сидел взбудораженный рок-музыкант Мазаев, директор музея Дарвина, два сумасшедших неквалифицированных человека и некто Вассерман. Он был похож на бомжа, но, оказался «знатоком», человеком, который всё знает — из телевидения. Его ноги и руки были перевязаны кожаными ремешками, отдаленно напоминающими еврейские тифилимы, но имеющими не ритуальное, а какое-то геолого-разведочное значение. К ним были присоединены ножи, фляжки, какие-то консервные банки.... То есть у него всё было при себе по принципу — «omnia me a mecum porto». Огромная бородища, он всё знал. Также привели какого-то расиста, автора текста «Расовый смысл русской идеи» из Госдумы, а с ним была еще группа абсолютно сумасшедших неонацистов, которым, правда, слова не давали, но которые всем своим видом поддавали жару.
Для затравки девочка сказала: «Я подаю в суд на Дарвина, потому что человек не произошел от обезьяны». В зале сидело огромное количество бабок, которые начали улюлюкать, выкрикивая: «Да что ты понимаешь в Дарвине!..» А она отвечала: «Ну, посмотрите на меня, я же не похожа на обезьяну?» Бабки закричали: «Похожа! Похожа!» Когда дело дошло до священника, он сказал: «Вот было зверочеловечество, а теперь богочеловечество...» Ему заорали: «Оплачен! Оплачен!» Над этим с неописуемо нервно-спокойным выражением лица высился Малахов.
К одной бабе, которая слишком много орала, он подошел и сильно треснул своими бумажками по лбу. «Прекрати орать, скотина», — прошипел он ей. Это было только начало.
Музей Дарвина закричал: «Если Дарвин не прав, то зачем ему музей?!» А Мазаев очень агрессивно заявил, что, в принципе, всем нужно заниматься спортом, а девочку оставлять на второй год. Напомню, все это было обсуждением того, прав Дарвин или не прав.

(вот это уже полноценная иллюстрация к Ги Де Бору "Общество спектакля", под видом серьезного дискурса нас кормят говной,  просто фарс для увеличения продаж и заработка на рекламе)

В модерне гомосексуализм и транссексуализм совершенно не понятны, не оправданы и рассматриваются как недоразумение и частное отклонение. Зато в постмодерне это расцветает с новой силой, претендуя на то, чтобы стать нормой. Хотя теперь уже без всякого обоснования.

(а ну вот следующая же цитата, как раз про отношение модерна к этому, кстати если тип в ШУТКУ переодевается по ночам в женщину, то на мой взгляд это очень по постмодернистски и допустимо, ну опять же если есть какая-то цель, искусство там)

В премодерне смена пола соответствует некоторым жреческимпрактикам, в частности, ритуальной кастрации жрецов Деметры и Изиды, и сакральной трансвестии шаманов и так далее. Но, обратите внимание, чемотличаются эти явления эпохи премодерна от сходных, казалось бы, явлений эпохи постмодерна. В первую очередь, в глаза бросается абсолютно бессмысленныйхарактер того, что происходит с транссексуальностью в постмодерне. В премодерне смена пола имеет вполне осмысленное в контексте сакральных доктрин значение. Жрец, который меняет пол (чаще всего с мужского на женский) показывает тем самым, что он становится в пассивное отношение перед лицом трансцендентного принципа. Тем самым в религиозной общине он получает статус особого возвышения, то есть умножает многократно свой авторитет и свои духовно мужские (главенствующие) качества. Оскопляя себя для людей, он обретает высшее мужское достоинство — священный пол.

(ну и получается, что один себя кастрирует для связи с мнимым божеством, а другой просто потому что дЭбил, как сказал бы это слово Дугин)

видимо я в душе все таки модернист и в моей системе ценностей оба отсталые

Или, например, характерные для постмодерна смена пола, транссексуализм. Это также типичное проявления дивидуализации. Личная гендерная история становится в тягость людям (обладать только одним полом отныне скучно). Вначале это сказывается в том, что люди в Интернете берут себе различные ники (то мужские, то женские) или участвуют в ролевых играх под разными именами (мужскими и женскими). Это пока «геймерская» транссексуальность, но и она показательна. В конечном же итоге, по мере упрощения процедуры трансгендерных операций, люди будут все чаще менять пол биологически. Причем если первые транссексуалы делали это однократно,становясь навсегдаиз мужчины женщиной или наоборот, то в скором будущем это легко будет повторять по нескольку раз — надоело мужчиной быть, женщиной стал, потом надоело женщиной, снова мужчиной, и так далее. Это становится возможным именно потому, что гендерная идентичность в системе постантропологии неуклонно размывается.

(не согласен, сейчас смена пола - это чистая имитация, я озаботился этим вопросом поподробнее и узнал, что после операции люди не становятся полноценными мужчинами или женщинами, всю жизнь пьют гормоны, член поднимается не с эрекции, а делают что-то типа специального импланта, короче сомнительная тема)

Взгляд трех идеологий модерна на «конец истории»: битва за постмодерн


Результат битвы трех идеологий в XX веке имеет колоссальное значение для перехода к парадигме постмодерна и к его специфической антропологии, т.е. собственно к постантропологии. Дело в том, что, имея пусть только теоретические претензии на наследие модерна, каждая из этих идеологий содержала в своем составе раздел, описывающий то, каким будет мир после того, как данная идеология победит. Сила, которая победила бы остальные, и обладала историческим правом выстроить архитектуру «конца истории».
Можно сказать, что у всех трех идеологий взгляд в будущее рисовал особые версии постмодерна, т. е. описание тех условий, которые должны были наступить после их окончательного триумфа над идеологиями-конкурентами. Поэтому в битве за «право на модерн» решался вопрос, какой именно постмодерн ожидает человечество.
В марксизме постмодерну строго соответствовала идея о построении «коммунистического общества». Проецируя в свой идеологический контекст идею Гегеля о «конце истории», марксисты считали, что вслед за мировой революцией постепенно будет создано бесклассовое общество, в котором специфика пролетариата как мессианского класса, как коллективного субъекта распространится на все человечество. В этой утопической картине не было ясно, что произойдет со статусом человеческой личности. С одной стороны, давалось понять, что каждый индивидуум сможет развить полноту своих личных возможностей, что отсылает нас к модели субъекта, характерной для Нового времени. С другой стороны, коммунистическая сознательность должно была бы превратить человечество в цельный организм, а это относится более к традиционной антропологии, рассматривающей отдельного человека как проявление высшей сущности. В любом случае, коммунистической утопии не суждено было сбыться, и сейчас невозможно представить, чего в коммунистической версии постмодерна было бы больше — раскрепощенного индивидуализма или коллективной субъектности. Такого постмодерна не наступило и уже не наступит, так как битву за модерн марксизм проиграл, лишившись права голоса и в построении парадигмы постмодерна.
Фашистский постмодерн выглядел еще более причудливо. Это была либо смутная идея «белокурой бестии», «сверхчеловека», свободного и жестокого раскрепощенного духа, парящего над теми людьми, которые отказались от самопреодоления и встали на путь деградации и превращения в рабов, либо магическая утопия о выходе на землю подземной расы гигантов, возвращении древних гиперборейцев и создании «планетарного Райха», в котором была бы реализована модель Нового Средневековья. Этому тем более не суждено было сбыться, и характер такой утопии подчеркивает, что, в конце концов, фашизм был современным только по форме, а его воля неудержимо стремилась к прошлому, к архаике и Традиции.
И, наконец, победившая либеральная идеология, ставшая той матрицей, в которой проявила себя парадигма постмодерна в реальной истории. Показательно, что сами либералы никогда специально не задумывались над «концом истории» и теми условиями, которые сложатся после того, как они победят конкурентов. Можно даже сказать, что «конец истории» наступил совершенно неожиданно для либералов, они его особенно не желали, просто отстаивая ту модель, в которую верили и которую считали предпочтительной. Отсюда и двусмысленность отношения либерализма к постмодерну. Именно либеральная идеология предопределила стартовые условия для выстраивания парадигмы постмодерна. Именно она дала для этого философский фундамент и антропологическую базу: ведь тот человек, с которым оперирует постмодерн, это прямой наследник именно автономного индивидуума, субъекта эпохи модерна, а не классовый, расовый или сверхчеловеческий субъект альтернативных идеологий.
В любом случае для нас принципиальным является тот факт, что история эпохи модерна завершилась идеологической победой либерализма и именно либерализм является в постмодерне той единственной версией модерна, с которой ведется диалог и которая берется в качестве основной и главной для понимания всей парадигмы современности. Это в огромной мере предопределило структуру всех аспектов постмодерна и, в частности, его антропологию. Когда постмодерн обращается к антропологии модерна, он имеет в виду только и исключительно человека либерального.

Идеология либерализма выиграла соревнование за парадигму модерна


XX век в драматической и напряженной борьбе показал нам, какая из трех идеологий является настоящейантропологией модерна. В философском смысле битва между фашизмом, либерализмом и коммунизмом велась за соответствие чистой парадигме модерна. Это была битва за окончательный вердикт относительно смысла современности. Ее выиграли либералы.
Исторически либералы довольно легко распознали фашистов и нацистов как отклонение от пути современности, как обращение к недостаточно современным, по сути, архаическим философским моделям. И хотя стремление фашистов к модернизации могло сбить с толку поверхностного наблюдателя, а неприязнь фашистов к коммунистам была соблазнительной для либералов в плане возможности их использования против набирающего силу марксизма, в целом либеральная идеология без особых колебаний сделала выбор в пользу последовательного антифашизма.В ходе чудовищной по своим неслыханным жертвам Второй мировой войны союзники — либералы и коммунисты — с фашизмом справились, и как фундаментальное идеологическое явление современности с 1945 он прекратил свое существование. Коммунизм долгое время казался братом-близнецом либеральной идеологии, так же апеллируя к Просвещению и представляясь в этом деле даже более продвинутым, авангардным и прозревающим дальше в будущее. До какого-то момента все те, кто принимали парадигму модерна, рассматривали либерализм и коммунизм как два близких по духу учения, первое из которых было умеренным и ориентированным на сегодняшний день и status quo, а второе — неистовым и нетерпеливо приближающим день завтрашний. Но уже в 30 годы некоторые либералы стали различать в советском обществе и в марксизме в целом фундаментальное отличие коммунизма от программы Просвещения. И это отличие (особенно с учетом опыта тоталитарной практики СССР) заставило либералов «разоблачить» коммунизм как особого рода завуалированное издание «традиционного общества», т. е. нечто аналогичное фашизму, лишь более закамуфлированное. Фашизм также ставил перед собой задачу, отталкиваясь от модерна, преодолеть его, и марксистская критика капитализма, умноженная на созерцание сталинских практик, заставила либералов задуматься — а так ли уж «современен» коммунизм, и не является ли он «секретным» и хитроумным оружием того же премодерна, перенявшего внешне язык современности?
Эта мысль последовательно и аргументированно изложена Фридрихом фон Хайеком и особенно Карлом Поппером в его книге «Открытое общество и его враги». Под «открытым обществом» Поппер понимает либеральное общество, а к врагам такого общества относит как архаические (консервативные, религиозные, традиционалистские) режимы, так и фашизм вместе с коммунизмом, сближение которых между собой стало важнейшим выводом нового либерального сознания.
Почти сразу после совместной победы над нацизмом, когда, казалось, буржуазные демократии и Советский Союз были близки как никогда, идея о близости коммунизма к фашизму и о его неснимаемом противоречии с либеральной демократией легла в основание «холодной войны». Как несовременная и крипто-традиционалистская была осмыслена неолибералами марксистская классовая антропология.
Конец «холодной войны» поставил точку и в этом споре: в начале 90-х годов XX века рухнула коммунистическая система, как за сорок лет до этого был стерт с лица земли европейский фашизм. Спор за соответствие парадигме модерна выиграл именно либерализм, идейно и материально победив две другие идеологии, которые претендовали — в той или иной степени — на наследие Просвещения и ставили перед собой задачи модернизации человечества.
Этот фундаментальный итог вновь и вновь доказывает упомянутый ранее тезис: именно либерализм выражает на языке (внятном для масс и полном упрощений и натяжек) основное философское содержание современной антропологии. Человек модерна — это типовой человек именно либеральной идеологии, а классовый индивидуум марксизма, фашистский сверхчеловек и тем более, коллективный субъект этноса или расы в нацизме, оказались отклонениями от магистральной антропологической модели, пережитками «парадигмы Традиции», терминологически и стилистически завуалированными под дискурс модерна.

Интересно проследить, что происходит с человеком на пределе социалистической теории, в крайних коммунистических версиях социализма. Здесь мы увидим, что антропологическая парадигма модерна начинает подвергаться еще более существенной эрозии.Если мы внимательно почитаем Андрея Платонова, например, «Чевенгур» или «Котлован», то увидим образцы экстремальной версии антропологии большевизма (крайнего социализма), в которых сама мировая материя начинает говорить о себе в странных формах и образах. В жителях Чевенгура, действительно, происходит некое сплавление субъекта и объекта. Индивидуальный рассудок как «буржуазное явление» отбрасывается, телесность приобретает освобожденный характер. Солнце работает, люди живут в бочках, ходят без штанов, двигают дома, пашут снег. И постепенно развертывается целый ряд явлений, явно выходящих за рамки парадигмы модерна.
Крайние формы этого классоцентрического подхода разрушают неснимаемые противоречия между людьми в некоем «свальном грехе» классового единства, когда уже нет ни ролей, ни позиций, ни разделений: рождается всеобщий, новый, революционный, празднующий эсхатологический субъект.Вот здесь мы уже полностью выходим за рамки парадигмы модерна, о чем справедливо говорили либеральные критики коммунизма, потому что здесь веет чем-то другим.Это напоминает некоторые эсхатологические теории, связанные с парадигмой премодерна и «традиционным обществом», особенно с теми учениями, которые описывали и предвосхищали ситуацию «конца света».


P.S: яб даже сказал, что коммунизм даже как-то пытается подменить собой сакральное.

Наиболее полно и ортодоксально соответствовал духу модерна, его фундаментальной парадигме, либерализм (либеральная философия, либеральная идеология). Именно в либерализме все основные философские, онтологические, антропологические, гносеологические, политические и экономические выводы парадигмы современности были сделаны прямо, без отклонений и умолчаний. Либерализм является ортодоксией модерна.Соответственно, либеральная антропология, либеральное представление о человеке, является наиболее ортодоксальнымив контексте всей парадигмы модерна. Это было далеко не очевидно еще совсем недавно. — Весь XX век представлял драматическую и напряженную борьбу трех основных политических идеологий за право стать наиболее совершенным преемником Нового времени. И только сегодня, после фундаментального философского и исторического катаклизма, пережитого Россией в 1991 году, в конце двадцатого века, мы можем говорить о победе либерализма с полной уверенностью.
Нерв моего утверждения как раз и заключается в том, что сущность модерна можно оценить и понять по-настоящему только сейчас,лишь послетого, как его цикл принципиально закончился, после того, как «пари», заключенное различными идеологическими силами, являвшимися главными «акторами» эпохи модерна, завершилось. В этом «пари» победил либерализм.Причем почти в том же первозданным виде, в каком он был сформулирован отцами-основателями — трагическим Гоббсом, прекраснодушным Локком, рассудочным Декартом, угрюмым Кантом и прочими, — он и дожил до конца XX века.
Сегодняшний, точнее, вчерашний(если сегодня, в каком-то смысле, является продолжением вчера, то и сегодняшний) либерализм конца 90-х годов XX века был строго таким же, как либерализм начала XVIII века. За этот век появились и исчезли фашизм с национал-социализмом, пытавшиеся доказать истории, что они тоже модерн — им довольно быстро свернули шею. Затем долго и отчаянно боролся за право быть носителем духа модерна, за его наследие марксизм (в виде коммунизма и социализма). Это была самая серьезная и фундаментально обоснованная попытка бросить системный вызов либерализму. Но в 90-е годы оказалось, что и марксизм проиграл. Сегодня именно либерализм как победившая идеология победившего модерна учреждает в качестве универсального эталона своепредставление о человеке как индивидууме, свой минимальный гуманизм.
Все границы, которые отделяют индивидуума от верха, от низа, и даже от того, что по сторонам, в либеральной антропологии прочерчены с самой предельной жесткостью.Нигилизм антропологии модерна в отношении антропологии премодерна получил оптимальное, наиболее емкое, содержательное, полноценное и фундаментальное воплощение именно в либеральной философии.И поэтому именно человек либерализмаесть сегодня основной эталонный субъект истории, субъект политики («права человека» являются наиболее развитой моделью политического либерализма), субъект права, субъект науки.
Все в философии либерализма производно от индивидуума: представления о знании, ценности, обществе. Знание — это интерсубъективная конвенция.Собрались индивидуумы, помыслили, договорились о чем-то и признали то, о чем договорились, за истину. Позже они могут договориться о чем-то другом, и истина изменится. Отсюда вытекает представление о конвенциональности знаний. У либерального философа прагматиста Иеремии Бентама это описано совсем грубо: истина это то, что полезно для индивидуума. Предметом конвенции является государство, право, мораль, ценность, искусство, красота и т. д.
Либеральная антропология — это прямое выражение антропологии модерна без каких-то попыток диалектически развить или видоизменить ее. Специфика либерализма лишь в том, что он описывает парадигму модерна не на специфическом и усложненном философском языке, а на языке упрощенных понятий и прямолинейных предписаний, доступном массам. Либерализм переводит, воплощает антропологию модерна в конкретные юридические, политические, экономические, научные, социальные, гуманитарные, культурные и моральные установки, постулаты, законодательства и кодексы, которые и составляют пространство буржуазно-демократической практики.
К либеральному пониманию человека в полной мере применимы понятия «субъективного идеализма» и «субъективного материализма».Эти две разновидности понимания субъекта лежат в основе большинства идеологических конструкций либеральной мысли и практики, и именно индивидуалистический субъективизм следует считать идеологической собственностью либералов в большей мере, чем остальных идеологий, претендующих на причастность к модерну. Более того, именно критика субъективного идеализма (в меньшей степени, субъективного материализма, т. е. эмпиризма, прагматизма или фрейдизма) лежит в основе мировоззренческой борьбы нелиберальных идеологий против либерализма.

В любом случае надо ясно отдавать себе отчет в том,что антропология премодерна (включая и манифестационизм и креационизм) полностью противоположна антропологии модерна. Между ними «антитетические отношения».
В парадигме премодерна человек либо скрывает под своей маской бога (или демона), либо является творением Бога. В парадигме модерна человек есть только человек и является, в некотором смысле, творцом самого себя.
В премодерне человек призван преодолевать свои границы в культе, обряде и символически ориентированном бытии, стараться «стать иным». В модерне человек призван укреплять свою самотождественность, «быть самим собой».
В парадигме премодерна либо человек вечен и живет до и после телесной смерти, либо (как в монотеизме) его душа, появившаяся вместе с телом, переживает смерть и остается бессмертной. В парадигме модерна человек смертен и после телесной смерти исчезает из бытия.
В парадигме премодерна в человеке главным центром является сердце и соответствующая ему интеллектуальная сверхрассудочная интуиция. В парадигме модерна основополагающим качеством человека является рассудок (второй центр), а в некоторых случаях (психоанализ, этология, витализм и т. д.) сексуальная энергия (третий центр).