Курсив мой. Автобиография

Не знаю, сколько и кому надо в жизни прощать? Может быть, никому ничего не надо прощать? (Так казалось в молодости.) Во всяком случае я знаю, что всем всего прощать невозможно, и когда Бунин, после чудного дня, проведенного в Лонгшене (место под Парижем, где у меня и Н.В.М. был деревенский дом в 1938–1948 годах, о чем будет рассказано в свое время), когда после разговоров, чтения вслух, долгого лежания в креслах на площадке, между двумя маленькими домами, под миндальным деревом, и ласковых речей, вдруг за обедом он собрался понюхать жареного цыпленка, прежде чем начать его есть, я спокойно остановила его руку: я знала, что он это делает всегда – и за ужином у Цетлиных, и в наилучшем парижском ресторане, и у себя дома. – Нет, – сказала я, – Иван Алексеевич, у меня вы нюхать цыпленка не будете. – И твердо отвела его руку с куском цыпленка на вилке. – Ай да женщина! – весело сказал он. – Не боится никого. Недаром "я близ Кавказа рождена" и т. д. Только как же не нюхать? Дворянин тухлятину есть не может. – Здесь, – сказала я, – вам тухлятины не дадут. И разговор перешел на другие темы.

Я многих и многое любила в то время, но я также умела и ненавидеть. Я ненавидела главным образом все то, что имело отношение к гнезду, к семейственности, к опеке, к защите малых (то есть меня) от чего-то страшного, или опасного, или просто рискованного. Пригреться подле кого-нибудь, притулиться к кому-нибудь, укрыться - мне это казалось не только в высшей степени противным, но и унизительным. Помню, как я однажды почти грубо спихнула руку моей матери со своего плеча. Этот жесть - взять за плечо - вдруг представился мне не просто ласковым движением руки, но символом покровительства, защиты, которых я не могла вынести. Я спихнула руку и глубоко вздохнула, словно стащила со своего лица подушку, пытавшуюся меня задушить. От чего, от каких ужасов и страхов, видений и катастроф, от каких обид, болезней и печалей хотят защитить меня? Я готова к ним, я жду их, я рвусь к ним.