Саспыга

(Я люблю все, о чем здесь рассказываю, но все, о чем я рассказываю, причиняет мне боль. Слишком много людей тянут руки. Они лезут, лезут, лезут, взламывают мглистую стену моего мира, называют его своим, переделывают и – хуже того – перерассказывают его. Меня ранят изнутри бессвязные, бессильные, горькие вопли: не тронь! Мое! Без меня не смотри!
О, я очень много знаю про бред отношения.)

самое хорошее в жизни — совсем рядом, вот оно, под носом. Только в руки не дается, все время что-то мешает.

Какая же это свобода, если ничего не важно и, что бы ни случилось, ты просто соглашаешься?

[...] я слишком долго ходила по этим горам, и моя вера в рациональное стерлась об поросшие лишайником камни, обтрепалась об кусты березы, стала хрупкой под жестким излучением злого солнца.

Метафорических дров сегодня наломано достаточно, а вот до настоящих руки так и не дошли.

Теплая комната, сухая кровать, тяжелые тазики с горячей водой, запахи распаренного пихтового веника и шампуня. Чистые джинсы, свежий хлеб. Свежие лица. Смесь эйфории и тоски. Горы стоят где-то внутри, под сводом затылка…

Он не выстрелит, я верю, что не выстрелит, верю, что не может выстрелить, и мне страшно, так страшно, что немеет лицо и внутренности уплывают куда-то вниз, вниз, под камни, в густое ядовитое марево, бешеное ядовитое марево в его глазах, но я верю выстрела не будет,  верю в человека под ним.

И Генчик, сплюнув, отводит ружье.

Это чертова птичка. Никто не знает, как она называется, никто никогда не видел эту сволочь, наверняка маленькую и серо-пестренькую, незаметную в кустах. Сколько крови она попортила нам своим лживым голоском!

Страх — холодные птичьи лапки, невесомо скользящие по коже.

Караш надежен, как табуретка, но можно ли детям ездить на мертвых конях?