Потому что от нас всегда ждут, что мы будем натягивать улыбку, даже если нам не хочется. Раньше я так часто улыбалась, что перестала понимать, улыбаюсь я искренне или ради других. Так что теперь я не улыбаюсь, пока не уверена на сто процентов, что этого хочется мне, а не кому-нибудь ещё. – Бекки убрала с лица Лиссы Сэйдж прядь волос. – И тебе не надо.

Ничто не дарило столько надежды, как зарождающийся роман.

– Думаешь, мне плевать? Как будто мысли о тебе и твоём благополучии не мучают меня каждый день. Каждую ночь. Каждую секунду, когда тебя нет рядом! Я видел твой труп! Думал, никогда больше тебя не увижу! Я никогда не встречался с такой тьмой и не хотел бы встретиться снова. Если думаешь, что из-за этого я перегибаю палку, – пусть. Но никогда больше не заявляй, что мне всё равно. Ты же умная, Эви. Не будь такой дурой.

Сестра пропала, и боги ведали что могла натворить – может, дерётся против целой армии или придумывает зелье, которое обратит её в червя; несмотря на это, от Эви не укрылся дракон в комнате.

Ни один текст, Боги ли его писали или люди, не утверждает, что нужно быть только таким и никаким больше. Вам очень долго твердили, что вы рождены уничтожать. Но нигде не сказано, что всё остальное вам запрещено. Можно быть способным на зло, но делать добро. Можно делать добро и всё равно быть злым. Ничто не высечено в камне. И если это поможет, я буду с вами, чтобы вы не выбрали.

– Мне причинили достаточно вреда – мир, люди, мужчины. Пусть вы хороните свои неприятные воспоминания в планах мести и презрении ко всему, это ещё не значит, что мне нужно садиться рядом и тоже унывать. Цинизм – это ещё не мудрость. Это просто трусость.

А он увидит её, непременно.
Будет, конечно, катастрофа. Сэйдж вспыхнет, скривится, и это доставит ему извращённое удовольствие. Она наорёт на него, румянец сползёт на грудь, нырнёт в вырез платья, и к этому времени Тристан, разумеется, отвлечётся на это и перестанет слушать. Она заметит и наорёт ещё сильнее.

— Порой семья — это не те, с кем мы родились, а те, кого выбрали. Порой, — улыбнулась она, — самые любимые в жизни — это те, кто выбрал тебя.

— Некромантия! Тёмное колдовство! Она ведьма! — завопила какая-то дворянка в украшенном перьями наряде, цепляясь за руку своего сопровождающего и едва не теряя сознание.
Эви слегка тревожило, что эти слова вызвали в ней чувство гордости.

— Он уже провалил испытание. Его тёмная душа — моя. Отдай её, или останешься здесь навсегда, и великое зло будет мучить тебя.
Эви улыбнулась и с готовностью кивнула:
— Честно говоря, звучит как обычная рабочая неделя.

– У тебя всегда мысли в трусах живут?
– Нет, но иногда они снимают там комнатку, – ответила она, покачав головой, и приложила палец к губам.

Она стала хуже, и это было к лучшему.

— Я не улыбаюсь, если не хочу.
Лисса удивлённо заморгала.
— Почему?
— Потому что от нас всегда ждут, что мы будем натягивать улыбку, даже если нам не хочется. Раньше я так часто улыбалась, что перестала понимать, улыбаюсь я искренне или ради других. Так что теперь я не улыбаюсь, пока не уверена на сто процентов, что этого хочется мне, а не кому-нибудь ещё.

— Никто не расстраивал меня так, как ты, а я работаю с закоренелыми преступниками. — Тристана передёрнуло. — И стажёрами!

— Ты знаешь не хуже меня, Тристан Маверин, что люди демонизируют то, чего не понимают. Не наше дело — учить их, остаётся лишь жить как полагается, зная, что чудовищная слава ещё не делает тебя чудовищем.

Парнишка ему понравился.

Взгляд рыцаря, нежный и смеющийся, упал на Сейдж.

Разонравился.

(Глава 22)

Сэйдж была мучительно – и неестественно – молчалива. Ему нравилась эта перемена. Это было приятно. Он прямо-таки наслаждался, скрежеща при этом зубами.

Примерный план Тристана на следующие утро выглядел следующим образом:
1 - принять ванну
2 - ознакомиться с докладами о том что происходило в его отсутствие
3 - постараться не думать о бедрах Сейдж
4 - убить Гушекина

Первый два пункта он провалил. Третий выполнил. Оставался четвертый.

(Глава 12)