Цитаты из книги Три сестры

Где читальни? О них только в романах пишут, на деле же их нет совсем, Есть только грязь, пошлость, азиатчина.

Ведите себя прилично, тогда не будете плакать.

Двадцать два несчастья!!

Вы знаете, я прожил свою жизнь разнообразно и со вку-сом, я доволен, но если бы мне пришлось испытать подъем духа, какой бывает у художников во время творчества, то, мне кажется, я презирал бы свою материальную оболочку и все, что этой оболочке свойственно, и уносился бы от земли подальше в высоту.

Видишь, я и пьян. Обыкновенно, я напиваюсь так один раз в месяц. Когда бываю в таком состоянии, то становлюсь нахальным и наглым до крайности. Мне тогда всё нипочем! Я берусь за самые трудные операции и делаю их прекрасно; я рисую самые широкие планы будущего; в это время я уже не кажусь себе чудаком и верю, что приношу человечеству громадную пользу... громадную! И в это время у меня своя собственная философская система, и все вы, братцы, представляетесь мне такими букашками... микробами

Да. Забудут. Такова уж судьба наша, ничего не поделаешь. То, что кажется нам серьезным, значительным, очень важным, – придет время, – будет забыто или будет казаться неважным.

Оба — он и вы — заразили всех нас вашею праздностью. Я увлекся, целый месяц ничего не делал, а в это время люди болели, в лесах моих, лесных порослях, мужики пасли свой скот... Итак, куда бы ни ступили вы и ваш муж, всюду вы вносите разрушение...

Наш директор говорит: главное во всякой жизни — это ее форма... Что теряет свою форму, то кончается — и в нашей обыденной жизни то же самое.

Женщине, Костя, ничего не нужно, только взгляни на нее ласково.

Римляне были здоровы, потому что умели трудиться, умели и отдыхать, у них была mens sana in corpore sano.

С нездоровьем еще можно мириться, куда ни шло, но чего я не могу переварить, так это строя деревенской жизни. У меня такое чувство, как будто я с земли свалился на какую-то чужую планету.

Вы только что сказали, барон, нашу жизнь назовут высокой; но люди всё же низенькие… (Встает.) Глядите, какой я низенький. Это для моего утешения надо говорить, что жизнь моя высокая, понятная вещь.

Вершинин: ...
Жизнь тяжела. Она представляется многим из нас глухой и безнадёжной, но всё же, надо, сознаться, она становится всё яснее и легче, и, по-видимому, не далеко время, когда она станет совсем ясной.
...
Прежде человечество было занято войнами, заполняя всё своё существование походами, набегами, победами, теперь же всё это отжило, оставив после себя громадное пустое место, которое пока нечем заполнить; человечество страстно ищет и, конечно, найдёт, Ах, только бы поскорее.

Маша: Представьте, я уж начинаю забывать её лицо. Так и о нас не будут помнить. Забудут.
Вершинин: Да. Забудут. Такова уж судьба наша, ничего не поделаешь. То, что кажется нам серьёзным, значительным, очень важным, - придёт время - будет заботы или будет казаться неважным.

В своей жизни я никогда не верил ни докторам, ни адвокатам, ни женщинам.

Если хотите, чтобы вас любили женщины, то никогда при них не сердитесь и не солидничайте...

Ты, последняя страница моей жизни!

Только не пишите «многоуважаемой», а просто так: «Марье, родства не помнящей, неизвестно для чего живущей на этом свете»