— Значит, чумоходы — это в первую очередь угроза лесозаготовкам? — подвёл итог Митя. — Угроза другим машинам, а не людям?
— Кого здесь люди интересуют? — усмехнулся Холодовский.

У Мити уже не хватало сил на гнев, да и обвыкся он, обмялся... Может, надо просто принять этих людей, какие
они есть? Принять их антропологию — антропологию фитоценоза? Бороться с ней бессмысленно, как бессмысленно сопротивляться вегетации леса. А вегетация леса не подчинется этике. Лес пожирает сам себя. Он спасает не плодовиых, а нужных. Он угнетает свой подрост, а старые деревья развиваются свободнее, быстрее и лучше молодых. Лес не злой, просто таковы законы его природы.

Узнавать и понимать — так же важно, как есть и пить.

бог не имеет иных рук, кроме наших.

"Мицелярис - это не просто экологическая аномалия. Грешное и корыстное человечество в процессе освоения среды неожиданно для себя породило нечто небывалое. И мы должны понять, что за чудо перед нами. Биологический компьютер, потенциально способный управлять планетой? Непроснувшийся ещё разум природы? Новый этап нашей эволюции? Артефакт ноосферы? Эмбрион бога?.."

Дело в том, что страна подверглась своеобразной сепарации. После войны у нас остался только один способ существования — обслуживать бризоловую индустрию Китая. Этим и занимаются малые поселения при лесоперегонных заводах. А большие города, управляющие финансовыми потоками, по теории должны были разработать стратегию вывода страны из депрессии. Но они предпочли скопировать форматы общественной и экономической жизни Запада и жить по западному образцу за счёт ренты с национального капитала.

Жизнь сама оказалась живой, плотской, осязаемой. Она могла оборваться - но могла и зарасти, снова сделаться прекрасной. И всё зависело только от него, от Серёги. Как он захочет, так и будет. Жизнь - это не безликая внешняя сила, которая им управляет, а ранимое существо, которое слабее его воли. Он сам здесь важнее всего, а не законы вегетации.

Смерть человека — огромное по смыслу событие; оно должно вздыбить и вывернуть душу свидетелей, но просто просвистело мимо них и даже ветерком не обдуло.

— Вы же чудовище, Егор Алексеич! — В голосе Мити звенело отчаянье.

— Я? Да! — согласился Егор Лексеич. — Ну и что? Никто не против. Я всем нужен. И мне всё с кайфа.

Лес не защищается, это мы защищаемся.

Вдали тупо орала лягушка.

Лес, точно океан, топил былые достижения цивилизации, и на первый взгляд казалось, что это распад существования, что простота тихо и неумолимо поглощает сложность. Однако Митя откуда-то знал, что на самом деле всё не так. Это не лес вырос на заводе, а многомерность вбирала в себя то, что ограничено всего тремя измерениями. А Серёга промолчал. Он никогда не слышал слова «Атлантида». Да и похер. У городских свои заморочки.

Гл.57 ... любой человек всегда часть системы. Часть человечества и часть биосферы.

Харлей остановился. Он будто бы размышлял, убит он или нет, — так в детстве пацаны решали свою судьбу, когда играли в войнушку. И Харлей решил, что убит. Ноги у него подогнулись, и он упал на спину.

Гл.50 А Митю всё здесь достало: достали тупость и корысть этих людей, их непреодолимое отвращение к смыслу и совести.

Гл.42 - Да без разницы, какой я. Главное - какие они.

Гл.41 Они, эти люди в бригаде, как звери, что ли? Вроде нет... В чем же тогда дело? У Мити не было другого объяснения, кроме слов Алика Арояна о "якорной установке" мировоззрения". Вот и Егор Лексеич сказал Талке про войну. Они, эти люди, считают, что находятся на войне. И поступают так, будто вокруг - война.

Гл.40 Понятно, что всё было щедро залито ложью.