Флэпперы: Роковые женщины ревущих 1920-х

Об успехе Дианы прослышали не только в театральной среде. Когда она пришла на благотворительный бал на Манхэттене, весь зал поднялся и аплодировал ей стоя; журналисты приходили к ней в гримерку и расспрашивали о моде, мужчинах, о том, нравится ли ей в Соединенных Штатах. Американская пресса перепечатывала её старые статьи, написанные ещё в Лондоне, - те самые, что Дафф писал за неё. Осенью 1924 года "Чудо" отправилось на гастроли по США и везде Диану встречали обожанием. Её приглашали почётным гостем на благотворительные балы и ланч женских клубов. На приёме Драматической лиги - американской театральной ассоциации - светские львицы выстраивались в очередь, чтобы пожать ей руку; её сравнивали с Сарой Бернар и Элеанорой Дузе. В Цинциннати она выступила по радио; выступление послушали двадцать миллионов человек.

Но Луиза в итоге не выдержала. Влившись в это колоритное взрослое общество, малышка Таллула начала перенимать его привычки. Закурила, научилась словам, от которых её бабушка упала бы в обморок, поздно возвращалась домой, иногда забывая предупредить об этом тётю по телефону. К лету Луиза поняла, что за Таллулой не угнаться. Бесконечные кастинги, репетиции, фотосессии, спектакли, обеды, ужины и поздние вечеринки-Луиза выбилась из сил. Она чувствовала, что ей не удаётся должным образом выполнять обязанности опекунши, и в конец отчаялась, узнав, что Таллула в попытке немного заработать позировала фотографу полуголой.

Луизе не хотелось думать, чем ещё могла заниматься Таллула, и в конце концов она попросту решила самоустраниться. Летом 1918 года вступила в Красный Крест и уплыла в Италию помогать на войне. Её отъезд вызвал суматоху: Бэнкхеды спешно реорганизовались, и тётя Мари с тётей Флоренс согласились по очереди присматривать за Таллулой в "Алгонкине". Однако обеих шокировал её образ жизни. "Это был ад" - утверждала Флоренс. Никто не собирался брать на себя ответственность и устанавливать Таллуле рамки. И вот к началу 1919 года Бэнкхеды нехотя решили, что им придётся довериться семнадцатилетней Таллуле и отпустить её в одиночное плавание.

И вместе с тем безрадостные годы, омраченные болезнью Зельды, в некотором смысле оказались более продуктивными, чем целое десятилетие блистательного успеха в "ревущие двадцатые". Вынужденно разлучившись со Скоттом, она смогла вырваться из ловушки их общей славы, направить свою оригинальность и энергию на собственное творчество и перестать быть вдохновением для светской хроники и произведений мужа. Теперь мы уже не узнаем, что она могла бы написать и нарисовать, если бы в юности поступила иначе или получала бы более адекватную терапию. Но те письма, романы и картины, что она создала за последние восемнадцать лет своей жизни, дают на удивление чёткий и пугающе яркий портрет женщины, героически боровшейся за познание себя.

Непонятно по какой причине, а может, по ряду причин, у Жозефины не было детей. Определённо имеются свидетельства её проблем с гинекологией; она сомневалась, стоит ли ей беременеть. Вместе с тем она была полна решимости создать альтернативную семью их приёмных детей, причём изначально знала, что их будет много. Начиная с 1954 года она путешествовала по миру и везде находила младенцев и малышей. Их отвозили в принадлежавший ей замок "Миланд" в сельской Франции, и к 1965 году её "радужное племя" насчитывало двенадцать детей. Тринадцатым стал Жан - Клод Бейкер, которого она неофициально усыновила уже подростком, впоследствии он написал её биографию.

В начале войны, когда её все ещё приглашали на вечеринки в посольства, к ней обратилась французская военная полиция и попросила подслушивать важные военные разговоры. В 1940 году немецкая армия вошла в Париж, и из-за цвета кожи Жозефине стало небезопасно оставаться в городе. Как и многие другие, она бежала на юг. С этого момента её работа приобрела особую важность. За пределами оккупированной Франции она могла относительно свободно передвигаться и под прикрытием гастролей ездила в нейтральные страны - Португалию, Испанию, государства Северной Африки. Её сопровождал офицер разведки, притворявшийся её ассистентом, а в багаже она перевозила донесения от свободных французских сил союзникам: их писали невидимыми чернилами на нотных партитурах.

Историй о том, как повзрослевшим замужним флэпперам удавалось балансировать между независимостью и семейной жизнью, почти не существовало в публичном пространстве. Пару статей о современном браке написала Зельда; различные британские авторы от Д. Г. Лоуренса до Вайолет Бонем Картер вели газетные колонки на ту же тему, но в них практически не упоминалось, каким нелегким и запутанным делом становились для женщины попытки сочетать личные амбиции с компромиссами, которых требовали муж и дети. Диана и Зельда знали, что не хотели походить на своих матерей, но у них не было другой модели для подражания. Что до Тамары, та потеряла Тадеуша, потому что не желала уступать его многочисленным требованиям. И как бы она ни была уверена в своей правоте и не пыталась оправдать свое поведение, его уход все равно унизил её и опозорил.

Скотт не мог не сравнивать свое творчество и творчество Зельды, но и она видела в нем соперника. Её редактор Г. И. Суонсон продолжал настаивать, чтобы все её рассказы были подписаны "Скотт и Зельда Фицджеральд". И отчасти она соглашалась, что так они будут лучше продаваться ;имя Скотта автоматически удваивало, если не устраивало её гонорар, а ей нужны были деньги на занятия балетом. Скотт платил ей щедрое содержание, но она хотела самостоятельно строить свою балетную карьеру и не желала, чтобы та была "подарком" Скотта. При этом в глубине души она ощущала яростное унижение оттого, что ей приходиться прибавлять к своему имени имя Скотта. На рукописях рассказов она вычеркнула его и гневно добавляла приписку черной ручкой:"Нет! Это моё". Когда один из её рассказов, купленный "Саттердей Пост" в марте 1930 года, вышел под именем Скотта, это стало для неё настоящим ударом. Агент Скотта утверждал, что таким образом "Пост" пытался разграничить этот рассказ и те, что были опубликованы в" Колледж Хьюмон", и щедро заплатил за эту привилегию, но Зельда чувствовала, что её предали.

В спокойной обстановке Эллерсли-хауса она снова начала писать. Журнал "Колледж хьюмор", в котором уже были опубликованы две её статьи, заказал ей несколько художественных рассказов о современных девушках. Героиней всех рассказов Зельды была она сама: она писала о разных женщинах, которые пытались реализовать себя, но неизменно, наталкивовались на препятствия - неудачи, нервные срывы, противление со стороны мужа. Ей плохо давались характеристики героев и диалоги, но когда начинала описывать атмосферу и место, слова лились густым и красочным потоком;чего стоят одни описания бархатных вечеров и красавиц в платьях из органди в " Девушке с юга" или картины динамичного Нью-Йорка в "Девушке миллионера*

С этого дня мир Зельды сузился до пустой необогреваемой студии Егоровой над мюзик-холлом "Олимпия" на улице Комартен. Ей казалось, что в балетном классе она переживает духовную трансформацию, наконец "избавляется от демонов", в прошлом контролировавших её жизнь, и становятся чистым проводником своего искусства. Позже она пыталась объяснить это Скотту:" Хочу научиться танцевать так искусно, чтобы (Егорова) мной гордилась;хочу стать инструментом, при помощи которого воплощаются её представления о прекрасном".

В некотором смысле издательство стало данью отцовской памяти. Нэнси жила и работала в нормандской глуши и была по духу гораздо ближе к нему, чем к Мод, которая ненавидела деревню и ручной труд. Сэр Бейч провел свои самые счастливые часы в мастерской, занимаясь ковкой; Нэнси обнаружила, что дни, проведённые за типографским прессом с Арагоном и Леви, приносят неожиданный покой и удовлетворение. На одной из фотографий она поднимает рукоятку гигантского пресса девятнадцатого века с таким видом, будто занималась этим всю жизнь;при этом она элегантно одета в рубашку воротником - стойкой и туфли на высоких каблуках. Она полюбила типографское ремесло с первого взгляда. Процесс медленного набора стихотворения казался ей сродни деторождению:"Буква за буквой, строчка за строчкой оно возникает под моими пальцами". Она легко поглигла визуальную алхимию шрифта бумаги и дизайна обложки. Книги "Ауэрз пресс" всегда были очень красивыми - алые, жёлтые и нежно - голубой обложки, иллюстрации Мана Рэя и Танги.

Произведения Арлена и Хаксли положили начало литературной мифологизации Нэнси, а впоследствии этот процесс продолжили многие другие авторы. Писатель Гарольд Эктон говорил, что она "вдохновила половину поэтов и романистов 1920-х годов". Некоторые были её любовниками, другие - просто знакомыми, как Ивлин Во, наделивший её чертами нескольких героинь своих произведений. В "Безоговорочной капитуляции" (1961) он изобразил её как Вирджинию Трой, эмблему блистательного поколения, призрак романтической любви, "утонченную... обреченную и... сулящую несчастье каждому... Никогда мы не встречали женщины, подобно ей, ни в жизни, ни в литературе".

Некоторые аспекты этой роли представляли для Таллулы большой интерес. Айрис принадлежала к той же категории трагических героинь, что и Маргарита из "Дамы с камелиями" - падшая женщина с героическим сердцем. Таллуле ещё не приходилось изображать на сцене столь широкий эмоциональный спектр. Но куда большим преимуществом для неё оказалась шумиха, окружавшая "Зелёную шляпу" со дня премьеры. На сцене сюжет и герои Арлена казались ещё более аморальными, чем на бумаге, начались призывы к запрету спектакля, и Таллула купалась в лучах скандала. Людям казалось, что история Айрис во многом повторяет её собственную, и, когда один критик сказал, что Таллула "не играет Айрис Марч - она и есть Айрис Марч", его слова восприняли буквально.

На первый взгляд Диана жила жизнью, ради которой воевала с герцогиней, но ей хотелось работать. Роль активной целеустремлённой взрослой женщины, к которой она привыкла во время войны, ей очень понравилась, а главное - она нуждалась в деньгах: она хотела, чтобы Дафф в конце концов уволился из Министерства иностранных дел и начал собственную политическую карьеру. Скромная зарплата члена Британского парламента была несопоставима с расходами на избирательную кампанию. Карьера парламентария сулила взлеты и падения, и на непредвиденный случай политик нуждался в финансовой защите. Так у Дианы сложился "план", в котором она ни капли не сомневалась:она собиралась найти высокооплачиваемую работу и заложить основу для будущей карьеры мужа.

А другими вечерами Жозефина совершала набеги на вагоны с углем,стоявшие у железнодорожного вокзала. Учила малышей подбирать упавшие на землю угольки, сама забиралась в вагоны и сбрасывала крупные куски, а малыши их собирали. В Рождество рыскала в мусорках богатых белых кварталов, искала выброшенные игрушки и относила домой. Став постарше, осмелела и начала стучаться в двери и  предлагать свои услуги. Она подметала листья и сидела с детьми, а львиную долю заработка тратила на семью. Ричард вспоминал, что она была "хорошей сестрой... зарабатывала мало, пятьдесят центов в неделю, не больше, и всегда нам что-то покупала". Но как ни пыталась Жозефина быть "хорошей сестрой" и дочерью, в семь лет её услали прочь, устроив в дом посудомойкой с проживанием.

Таллула всегда считала, что прыщи и детский жирок - её вечное проклятье, никто не говорил, что ситуацию можно исправить. Но Флоренс читала рубрики "красота и здоровье" во всех женских журналах, именно она предложила Таллуле отрастить длинные светло-русые волосы, сесть на диету и начать делать зарядку.
При необходимости Таллула могла проявить железную волю и всего через несколько месяцев сбросила около десяти килограмм. Её кожа чудесным образом очистилась. К изумлению домашних, она стала очень хорошенькой. Глядя на себя в зеркало и любуясь своими бархатными щечками, репетируя томный влюблённый взгляд больших голубых глаз, Таллула наконец поняла, что у неё есть все шансы стать актрисой.