The Golden Fool

Я не верил Шуту, когда он говорил, что время есть великий круг и мы обречены повторять то, что сделано раньше. Но чем старше я становлюсь, тем чаще соглашаюсь с ним. Тогда я думал, что он говорит об одном огромном круге, в который мы все заключены. Теперь мне кажется, что каждый из нас рождается в собственном круге. Как жеребенок, привязанный к шесту, который трусит по кругу, мы движемся по собственной колее, предопределенной кем-то. Мы спешим, замедляем ход или останавливаемся по команде, а потом вновь пускаемся в путь. И всякий раз думаем, что наш круг меняется.

<...>

Всякий круг дает начало своему кругу. И каждый кажется новым, но истина состоит в том, что это не так. Просто начинаются очередные попытки исправить старые ошибки, восстановить нарушенную справедливость, выполнить обязанности, которыми мы пренебрегали. И в каждом цикле мы можем исправить прежние ошибки, но, как мне кажется, постоянно делаем новые. Но есть ли у нас выход? Повторять прежние ошибки? Быть может, следует найти в себе мужество встать на лучший путь и рискнуть совершить новые?

«— Остановись, пожалуйста.
Он приподнял волосы, открыв затылок. Простыня соскользнула вниз, обнажив спину, но свободной рукой он продолжал прижимать ее к груди. Я ахнул и неожиданно для себя сделал шаг вперед. Он вздрогнул, но остался стоять на месте. Едва слышным, дрожащим голосом он спросил:
— У нарчески такие же татуировки?
— Могу я подойти поближе? — с трудом выдавил из себя я.
Впрочем, в этом не было необходимости. Я сразу понял, что татуировки, если и не идентичны, то очень похожи. Лорд Голден судорожно кивнул, и я еще на шаг к нему приблизился. Он больше не смотрел в мою сторону. В спальне было тепло, но он дрожал. Экзотический рисунок начинался у основания шеи и полностью покрывал спину, исчезая за поясом штанов. Гладкую золотистую кожу украшали два сплетающихся змея и летящий дракон. Сияющие цвета с металлическим оттенком создавали впечатление, будто сама кожа пронизана золотом и серебром. Каждый коготь, чешуйка, зуб и сверкающий глаз поражали своей безупречностью.»

Он сделал еще пару неуверенных шагов, точно человек, который едва держится на ногах после того, как ему нанесли сильный удар, потом вдруг остановился и осторожно достал из кармана халата черно белый букетик.
– Он не от тебя, ведь так? – хрипло, не глядя на меня, спросил он.
– Нет, конечно.
– В таком случае, от кого? – У него дрожал голос. Я пожал плечами, рассердившись на дурацкий вопрос, который вдруг возник в столь серьезном разговоре.
– От женщины, которая работает в саду. Она кладет букетик на твой поднос с завтраком каждое утро.
Шут сделал глубокий вдох и закрыл глаза.
– Разумеется. Они были не от тебя. Ни один из них. Тогда от кого? – Он надолго замолчал, и мне вдруг показалось, что он сейчас потеряет сознание, но он едва слышно прошептал: – Конечно же. Если здесь и должен был кто то меня узнать, это она. – Он открыл глаза. – Женщина из сада. Примерно твоя ровесница. Веснушки на лице и руках. Волосы цвета свежей соломы.
Я попытался представить женщину, которая давала мне цветы.
– Да, веснушки у нее есть. А волосы светло каштановые, не золотые.
Шут снова закрыл глаза.
– Значит, они потемнели с возрастом. Девчонкой Гарета работала в саду. Ты тогда тоже еще был ребенком.
– Я ее помню, – кивнув, сказал я. – Хотя забыл имя. Ты прав, это она. И что?
Шут коротко, горько рассмеялся.
– Ничего. Просто любовь и надежда делают нас всех слепцами. Я думал, что цветы от тебя, Фитц. Дурацкая идея. А на самом деле их присылала женщина, которая давным давно любила королевского шута. Но, как и моя, ее любовь безответна. Однако она осталась верна своему сердцу настолько, что узнала меня, несмотря на перемены, которые со мной произошли. Настолько, что хранит мою тайну, лишь постаралась показать мне, что все поняла. – Он поднял букетик повыше. – Черный и белый. Гарета знает, кто я такой. И по прежнему меня любит.
– Ты думал, что я приношу тебе цветы? – Я не мог поверить, что он меня в этом подозревал.
Неожиданно Шут отвернулся, и я понял, что мой тон и слова заставили его устыдиться своих надежд. Опустив голову и ничего мне не ответив, он медленно двинулся в сторону своей спальни, а мне вдруг стало ужасно его жаль. Я любил его как друга. Я не мог изменить своего отношения к его противоестественным с моей точки зрения желаниям, но мне было невыносимо видеть, как он страдает.