Орландо

Медвяной росною тропой
Бреду меж диких бальзаминов;
Что отрешенны и нежны,
Как ласки нильской девы дальней.

И вдруг она почувствовала, как некая сила (напомним, мы имеем дело с таинственнейшими проявлениями человеческой природы), читавшая у нее из-за спины, схватила ее за руку. Стоп.
Медвяная тропа – говорила эта сила, как гувернантка возвращается с линейкой к началу текста – вполне приемлема;
нежные дикие бальзамины – куда ни шло;
отрешенны – про цветы? – несколько, пожалуй, чересчур, но Вордсворт, кстати, как раз бы, глядишь, и одобрил;
но эта дева? дева-то при чем? У вас муж на мысе Горн, вы говорите? А, ну тогда извините, милочка.

Увиденное его раздражало, - например, его мать, весьма прекрасная собою дама в зеленом, направляющаяся кормить павлинов в сопровождении Туитчетт, своей горничной; увиденное его восхищало - деревья, птицы; влюбляло в смерть - вечернее небо, снижающиеся грачи; и, взлетев по спиральным ступенькам мозга - а мозг был вместительный, - увиденное, смешавшись с садовыми звуками - треск деревьев, стук топора, - вызывало в нем разгул и сумятицу чувств и страстей, которые ненавидит всякий уважающий себя биограф.

Он, как все и всегда молодые поэты, описывал природу, и, чтобы как можно точней передать оттенок зеленого, он взглянул (проявляя незаурядную смелость) на сам зеленый предмет, которым в данном случае оказался лавровый куст у него под окном. После чего, разумеется, о писании уже не могло быть и речи. В природе зеленое – это одно, и зеленое в литературе – другое. Природа со словесностью не в ладу от природы; попробуйте-ка их совместить – они изничтожат друг друга. Оттенок зеленого, который разглядел Орландо, сразу нарушил рифму, сломал ему метр. Но природа еще и не на такое способна. Взгляните только в окно, на пчел между цветов, на зевнувшего пса, на солнце, клонящееся к закату, только подумайте: «Много ли мне суждено еще увидеть закатов» – и т. д. и т. п. (мысль чересчур известная, чтобы приводить ее здесь целиком), и вы уроните перо, схватите плащ и выскочите из комнаты, споткнувшись при этом о расписной сундук.

Ведь невозможно отрицать, что, когда собираются женщины, - но тсс! - они всегда следят, чтоб были заперты двери и ни единое словцо не угодило в печать. У них одно желание, - но снова тсс! - не мужские ли там шаги на лестнице? У них одно желание, хотели мы сказать, когда вошедший господин буквально вырвал у нас слово изо рта. Женщины не имеют желаний, говорит этот господин, входя в гостиную Нелл, одно сплошное притворство. А без желаний (она обслужила его, и он удалился) их разговор ни для кого не может представлять интереса. "Общеизвестно, - заявляет мистер С.У., - что не возбуждаемые противоположным полом женщины не знают, о чем друг с другом разговаривать. Когда они одни, они не разговаривают, они царапаются". А если разговаривать они не могут, и невозможно царапаться без передышки, и общеизвестно (мистер Т.Р. это доказал), "что женщины не способны ни на какую привязанность к представительницам своего же пола и питают друг к другу глубокую неприязнь", - нам остается гадать, что же делают женщины, когда сходятся вместе?

Потому что Любовь, к которой мы наконец можем вернуться, имеет два лица: одно белое, другое черное; два тела: одно гладкое, другое волосатое. Она имеет две руки, две ноги, два ногтя - словом, по паре от всех частей тела и непременно из совершенных противоположностей. В данном случае, любовь Орландо начала свой лет, обратив к нему белое лицо и сверкая гладким, нежным телом. Она близилась, близилась, овевая его небесным восторгом. Но вдруг (возможно, при виде эрцгерцогини) она шарахнулась, резко повернула и явилась уже в черном, волосатом, гнусном виде; и вовсе не Любовь, не птица рая - стервятник похоти с мерзейшим грубым стуком уселся на его плечо. Вот почему он бежал, вот почему позвал лакея.