School for Barbarians: Education Under The Nazis

Hatred is nurtured; and it is easier to hate a man than an idea; people you see in the flesh, than people far away; a relatively small number than a greater group.

They have the guns and that makes them strong. But the youth? There are proofs to the contrary. In this force of millions, who are supposed to be truly and irrevocably Nazi, the young men, the university men, are the first to show disappointment and disgust. They protest by leaving empty benches before Storm Leaders disguised as professors and by crowding the halls for those few who have a little knowledge of the extra-Nazi world. And these men were, yesterday, the State Youth.

Is it National Socialism or is it religion? It is both; it has to be. The words and concepts are synonymous and interchangeable. At morning chapel, the platform is decorated with the swastika. Hitler’s photograph hangs under the crucifix. Choirs of children sing the heroic deeds of the Nazis: the glorious explosion of a bridge by Leo Schlageter; the death of Horst Wessel.

Every speech of Hitler’s is crowded with grammatical mistakes; it is beyond his power to speak a few consecutive German sentences correctly.

One subject, political propaganda, was missing from the curriculum. The German Republic refused to influence its citizens one way or the other, or to convince them of the advantages of democracy; it did not carry on any propaganda in its own favor. This proves to have been an error; and its atonement has been a terrible one. Whatever its cause, modesty or the waverings of a young and unconfident Republic, the error stands.

No German group was more stringently affected by the changes of the dictatorship than the children. An adult German must be first a National Socialist, but he can — by now — be, in the second place, a shopkeeper or a manufacturer, without his shop or factory belonging to the State; but the German child is a Nazi child, and nothing else.

Youth is to be ruled by youth — that principle assures the State Youth that no older person, with a memory of things as they were, shall have a say. The twelve-year-old Pimpfe (the clumsy new word of unknown origin which names little German boys in uniform) endure any brutality or injustice at the hands of their fourteen-year-old superior, since in two years they will be bullying a new set of subordinates.

Истина и право на свободу поиска истины – не роскошь, ослабляющая способность нации выстоять в суровой жизненной борьбе, а необходимое условие её выживания, её насущный хлеб.

(Из предисловия Томаса Манна)

Сегодня нет яиц, а завтра не будет масла. И с каждым днём становится всё хуже. За четыре с половиной года всё стало хуже: еда, одежда, законы, доносчики. В нашей стране опасность угрожает всем. Даже самые далекие от политики люди теперь не знают, как можно жить без постоянного страха: арест грозит в любую минуту, донести могут за любое замечание, которое вы, может быть, и не делали.

Если некоторые улицы перекрыты, вы знаете, что по ним проезжает важный чиновник. Никто никогда не говорил вам, что в других странах высокопоставленные чиновники проезжают по улицам без всяких предосторожностей.

Я спрашиваю, насколько она сможет повлиять на Франца, когда он станет постарше. Она признаётся, что боится влияния школы. Точнее –новых школ, где учат, что немецкий народ насчитывает сто миллионов человек (великодушно включая сюда всех немецкоговорящих швейцарцев, голландцев, австрийцев, поляков и даже американцев) и что немец ты по милости Бога и государства, а также по милости фюрера и его архангелов –руководителей Третьего рейха.

По всей Германии, как у взрослых, так и у детей, есть разница между официальной и личной жизнью (такой, какая она есть), между контролируемым и тайным поведением. Такое положение вещей вызывает у многих детей тяжелые психические расстройства. Их мучает раздвоение личности и трагическая сумятица в душе. (стр. 51)