Всегда, всегда?

Резкий пронзительный звонок невидимой петлёй захлёстывал её детски тонкую фигурку, и будто грубая сила волокла её на аркане к голубому телефонному аппарату. Как она хватала трубку! Как она заранее любила эту трубку за то, что в ней, может быть, прозвучит единственный голос! Как она умоляла об этом трубку – пальцами, кистью рук, щекой и хрипловато-низким, обрывающимся «Я слушаю!».

— Ира, ты вся седая!
— Сделал открытие, — невесело улыбнулась она и вдруг, подняв глаза, увидела в зеркале его изменившееся лицо. Они молчали и глядели друг на друга и в эти секунды, казалось, понимали такое, чего не могли понять все эти годы. Он молча наклонился и прижался щекой и губами к её шее, где сидела круглая родинка. Ирина молчала, не шевелясь.
— Ну, давай краситься, — наконец тихо и медленно проговорила она. — Будем закрашивать нашу жизнь в красивый цвет.

— Значит, судьба такая.
— Не судьба, а ты – дурак.

Боль человеческая – такая тонкая субстанция, любое прикосновение ранит.

Люди должны иногда орать друг на друга - тогда появляется возможность жить дальше.

когда весна переполнила мой южный город страстью рвущихся почек

Существовать в искусстве достойно можно только создавая что-то своё. А понимание – это всего лишь неплохие мозги.

Я брела к метро, беспокойно вглядываясь в лица проносившихся мимо людей, впервые силясь ощутить – чья я, чья? И ничего не ощущала. И только, может быть, догадывалась, что это сокровенное чувство со-крови человека навязать невозможно. Что порою приходит оно поздно, бывает – слишком поздно, иногда – в последние минуты, когда, беззащитного, тебя гонят по шоссе. Прикладами. В спину.

На лицо её как-то смотреть хотелось. Чистое очень лицо, губы улыбаются, обманывают губы, а глаза вот обмануть никого не могут. И раздор этих улыбающихся губ и тоскливых глаз был на портрете весь как на ладони.

Он сидел один на пустынном шоссе. Отсюда, с деревянной лавочки, просматривался только виток дороги, до ближайшей горки. Ему вдруг пришло в голову, что это похоже на его жизнь: виден и понятен только кусочек её, один виток – сегодняшний день...

Чёрное небо дышало и роилось звёздами, крупными, зеленоватыми и дрожащими, и мелкими колючими булавочками. В небе происходила дальняя жизнь – что-то помигивало, шевелилось, перемещалось, срывалось и падало, и эта жизнь казалась враждебной, как и жизнь ночных гор.

Боже ты мой, как бездарно жито-прожито, и чего хотел, и за чем гонялся? По каким рекам опасным убегал от неё, какую такую жалкую волю оберегал столько лет!

И какая чепуха их ссоры, и мелкие и крупные, их жалкая грызня все эти годы, когда нужно было – так просто! – любить и любить друг друга. И как ясно это теперь, и как хочется жить, а надо гибнуть...

Дело в том, что, понимаешь, мать разыскала у себя новую болячку, этакую милягу остеохондроз. Целыми днями только и слышишь: остеохондроз там, остеохондроз здесь. Он прямо как член семьи у нас поселился. Ну ты же знаешь, когда мать увлекается какой-нибудь новой болезнью, она делает это вдохновенно и с большой душевной отдачей.

И всю ночь мне снилась наша эвакуация в Ташкент, черные, паленные солнцем толкучки и мама, удивительно живая и сытая.