Александр II

Революция и Рахметов – и были ответом автора на вопрос «Что делать?», лукаво поставленный им в заглавии.

И фигура «особенного человека», железного аскета Рахметова на десятилетия завладела воображением молодых людей. Он стал для русских революционеров нарицательным персонажем, человеком-символом, тогдашним русским Че Геварой.

Образ Рахметова – ключ к поведению будущих русских террористов. И, отправляясь в революцию, молодые люди с восторгом будут подвергать себя рахметовским лишениям, повторяя, как заклинание, слова Чернышевского: «Кто может и в силах, следуйте по его пути, ибо это есть единственный для вас путь, который может нас привести к желанной цели».

«С восторженной любовью читали мы “Что делать?”, старались во всем подражать Рахметову», – напишет впоследствии Лев Троцкий. И справедливо добавит: «Это и есть будущий народоволец».

Да, это и был он – будущий народоволец-террорист.

То, что было бы невероятным при Николае I, случилось при Александре II: роман арестанта был напечатан! И хотя номера «Современника» вскоре были конфискованы, оказалось поздно: роман начал жить. И уже не было «мыслящего юноши» в России, который не читал бы «Что делать?».

Террорист Александр Ульянов считал эту книгу революционным Евангелием. И когда его младший брат Владимир Ульянов-Ленин прочел любимую книгу брата, он заявил: «Эта книга меня перепахала». «Что делать?» сделала революционером будущего вождя большевистской России.

Эта книга – загадка нашей литературы. В ней нет большого писательского таланта, однако именно она становится властителем дум молодежи.

Ибо эта книга прежде всего «идейная». Все радикальные, «передовые идеи» того времени – счастливый коллективный труд, эмансипация женщины, свобода любви, которая выше оков буржуазного брака, – молодой читатель находил в этой книге. Но ее главным смертоносным зарядом был образ Рахметова.

Достоевский уже захвачен новой страстью. Это любовь к «мучительной женщине» – Аполлинарии Сусловой. И «мучительное чувство» вины перед умирающей Машей. На другой день после смерти жены он пишет в записной книжке (16 апреля 1864 года): «Маша лежит на столе. Увижусь ли с Машей?». И размышляет о жизни за гробом и боится встречи с Машей там, боится своего греха.

Образ Аполлинарии Сусловой будет преследовать его до гробовой доски, переходя из романа в роман… Полина («Игрок»), Настасья Филипповна («Идиот»), Грушенька («БратьяОбраз Аполлинарии Сусловой будет преследовать его до гробовой доски, переходя из романа в роман… Полина («Игрок»), Настасья Филипповна («Идиот»), Грушенька («Братья Карамазовы»)…

Достоевский впервые открывает его русскому обществу в «Записках из Мертвого дома».

Но книга эта была не только книгой о русском каторжном аде, но главное – об изживании ада в его собственной душе. Там, на каторге, где «было страдание невыразимое, бесконечное и всякая минута тяготела как камень на душе», Достоевский пережил духовный переворот – «суд над собой» и «строгий пересмотр прежней жизни». Теперь он враг идей, за которые заплатил годами мучений, потерей самых прекрасных молодых лет. Он приходит к мысли о греховности самой революционной идеи, будто счастье можно завоевать насильственно, кровью. С каторги вернулся новый человек.

Мучительный Достоевский… Мучительны его идейные искания, мучительна была все это время его личная жизнь…

Достоевский в «Дневнике писателя» писал о тогдашней русской сатире:

«Русская сатира как бы боится хорошего поступка в русском обществе. Встретив подобный поступок, она приходит в беспокойство и не успокаивается до тех пор, пока не приищет где-нибудь, в подкладке этого поступка, подлеца. Тут она тотчас обрадуется и закричит: “Это вовсе не хороший поступок, радоваться совсем нечему, видите сами, тут тоже подлец сидит!”».

И именно поэтому сатира имеет оглушительный успех у разночинной интеллигенции. Критика, постоянная критика – вот чего ждет и приветствует появившаяся интеллигенция.

Писарев становится певцом нигилизма. Как и литературный Базаров, он воспевает «полезность». Он формулирует основную дилемму, стоящую перед человечеством: или «накормить голодных людей», или «наслаждаться чудесами искусства – и тратить на это средства». «Общество, которое имеет в своей среде голодных и бедных и вместе с тем развивает искусства», Писарев сравнивает с голодным дикарем, украшающим себя драгоценностями. Существовать имеет право только то, что полезно… И к восторгу молодежи, он громит священное – великих Пушкина и Лермонтова, их «бесполезную поэзию». И восхваляет полезные научные книги.

Обломов и обломовщина – главное проклятье русской жизни. Россия – берлога сонного медведя, где все перемены заканчиваются тем, что медведь переворачивается на другой бок, чтобы вновь захрапеть. Обломовы у нас повсюду, они нас окружают. Бездействие и прекраснодушная болтовня – вот что такое наша жизнь. «Если я вижу теперь помещика, толкующего о правах человечества и о необходимости развития личности, я уже с первых слов его знаю, что это Обломов. Когда я нахожусь в кружке образованных людей, горячо сочувствующих нуждам человечества и в течение многих лет рассказывающих все те же самые анекдоты о взяточничестве, о беззакониях всякого рода, я невольно чувствую, что я перенесен в старую Обломовку. Кто же, наконец, сдвинет их с места этим всемогущим словом “Вперед!”?» – писал Добролюбов.

Эзопов язык, зашифрованное иносказание становятся главным языком русской публицистики в век цензуры. И молодежь, наученная читать между строк, понимает истинный смысл добролюбовской статьи: самодержавие превратило русскую жизнь в обломовщину. Хватит болтать, хватит смелых речей, нужны смелые действия, нужны новые люди, люди дела, которые поведут нас вперед, то есть к новой жизни!