Зов Ктулху

Не мертв, кого навек объяла тьма. В пучине лет умрет и смерть сама.

Когда из хаоса возникли первые люди, они стали общаться с самыми чуткими и навевать им сны, ибо только так их язык мог проникнуть в их плотское сознание.

Я попытался вообразить масштаб грядущих бедствий, и мне захотелось покончить с собой.

Ко времени своего совершеннолетия я успел протоптать небольшую прогалину ко входу в склеп. Кусты, окружавшие его, замыкались полукольцом, словно некая ограда. А ветки деревьев, нависая сверху, создавали некую крышу. Этот приют был моим храмом, а запертая дверь алтарем, и у него я порою лежал, вытянувшись на мху. Странные мысли и видения посещали меня.

- Но с какой целью? - спросил я. - Чтобы нас завоевать?

• Высокоразвитым цивилизациям нет нужды прибегать к столь простым и грубым формам вмешательства.

Согласитесь, что не так уж приятно видеть некогда цветущего человека
неожиданно и сильно исхудавшим, а еще неприятнее замечать, что его обвисшая
кожа желтеет, а местами становится серой, глаза проваливаются, округляются и
жутко поблескивают, лоб покрывается сетью морщин с проступающими сквозь них
кровеносными сосудами, а руки дрожат и подергиваются.

Лето и осень 1894 года я провел среди мрачного ландшафта Кактусовых гор, устроившись чернорабочим на знаменитый Северный рудник, открытый опытным изыскателем за несколько лет до этого, благодаря чему близлежащая местность перестала напоминать пустыню, превратившись в котел, бурлящий грязным варевом жизни.

Разве не ждет меня мой гроб? Разве нет у меня законного права на вечный покой? Вечный! Я стремился получить свое посмертное наследство во что бы то ни стало, пусть даже моей душе пришлось бы столетиями искать воплощения в теле, которое сможет упокоиться в нише склепа.

В ту ночь я не собирался выходить: в тучах погромыхивал гром, а на дне лощины дьявольскими огоньками фосфоресцировало мерзкое болото. И даже зов мертвых звучал по иному.

Целую неделю я наслаждался загробным общением, которое не стану описывать, а потом произошло это, и я был привезен сюда, в ненавистную обитель, где царят печаль и однообразие.

С тех пор гробница служила мне убежищем каждую ночь.

В мягких сумерках я в первый раз проник в усыпальницу на давно опустевшем склоне. Я был точно околдован, сердце бешено колотилось, я ощущал неописуемое ликование. Закрыв дверь, я стал спускаться по ступеням, как будто давно их знал; свеча то и дело мигала в удушливых испарениях, но я чувствовал себя в этом затхлом склепе, как дома.