Киномания

Живые или мертвые, мы принадлежим Господу.
Слава победителям, да будут счастливы мученики!

О, Король изгнанников, вынесший столько зла...

У меня больше воспоминаний, чем набралось бы и за тысячу лет...
Я – кладбище, ненавидимое луной,
Где черви корчатся, как угрызения совести,
И питаются телами моих любимых.

- Фильмы делают, чтобы их смотреть, - ворчала она. - Не чувствовать и не переживать. Я хочу, чтобы они не выходили за пределы экрана, - там им не место.

масляные копии работ Пикассо в холле и шведский шоколад в буфете

Моя матушка была самозабвенной и ненасытной киноманкой — дважды в неделю непременно программа из трех художественных фильмов и избранные короткометражки.

И все же искатель чувствует, как в глубине его существа начинает копошиться что-то вроде убежденности. Он ощущает грандиозную, хищную тайну, замаячившую перед ним среди мусора и крысиного помета. Он остается и вкушает таинство. Он возвращается во внешний мир преображенным и несет с собой апокалиптическое слово.

лучшего места для знакомства с великим Каслом было не найти — именно такой склеп. Это было все равно что встретить Христа в катакомбах, задолго до того, как крест и Евангелие стали нести свет миру.

Чем сильнее зло, тем сильнее фильм.
Альфред Хичкок

- Хождение в кино - это своего рода визуальное изнасилование.

Мы – явно обреченный на вымирание вид. Вы только посмотрите, с какой изобретательностью мы уничтожаем все, что создали. Для этого не требуется никакого великого заговора. Только наша безумная воля. Будет ли конец света явлением физическим… возможно, это не имеет никакого значения… религиозные учения нельзя воспринимать так буквально…

Вы когда-нибудь замечали, что происходит, если в споре использовать аргумент о заговоре? Все, что вы говорите, автоматически дискредитируется. Почему? Да потому что никто из благонамеренных людей в такие вещи не верит. Слухи о заговорах используются только шарлатанами или чокнутыми.

Искусство должно отражать свое время.

Что-то не то происходит с мужчинами. Ты не обратил внимания? ... — Ты можешь это заметить в кино. Все эта дерьмовая псевдомужественность. Пристрелить их. Закопать их. Прибить их. Похоронить их. Этакие крутые лилипутики делают кино для крутых лилипутиков. Они отпугивают женщин. Может быть, это заговор против размножения. А будет и того хуже...— Как бы то ни было, женщина от этого приходит в определенное умонастроение. Сколько можно просыпаться по утрам и находить рядом с собой Гекльберри Финна?!

— Я вижу, нам нужно много о чем поговорить, — сказал я, — Ты должна рассказать мне о Вулколове… и всех остальных.
Но она отмела мое предложение.
— Бога ради, только не это. С меня и так хватило. После семиотики, деконструкции и нейросемиологии — больше ни одной теории. Я так Виктору и сказала — больше никаких теорий. Теперь я просто хочу смотреть кино и радоваться.
— А что на это сказал Виктор?
— «Очень по-женски». Для него хуже этого ничего нет.

Она стояла надо мной, раскачивая той самой грудью, которая не давала мне покоя всю мою юность. И я против своей воли отреагировал. Но не на чудаковатую женщину, которая кривлялась передо мной. Меня соблазнили собственные детские фантазии.

В девятнадцать лет я не знал, что можно влюбиться в интеллектуальный идеал, тем более если интеллектуальный идеал явился тебе в образе женщины.

Но все новое, включая и всякий вздор, начинается как нечто маргинальное, а потом становится привычным.