Долгая ночь

...совсем скоро будет пора.
Я же мечтала об этом, не так ли? Я же хотела, чтобы он просто уехал навсегда и оставил меня в покое; и пусть клятва оставляет мне право искать встречи, я буду пустоголовой дурочкой, если осмелюсь на это. Я буду жить свою тихую жизнь, я вернусь обратно на вечерку, а лет через десять открою свою крошечную мастескую. И квартиру куплю с балконом, с которого видно цветные лестницы Огица, и буду пить там кофе с пахучими плюшками из булочной на верхней площади.
Моя ласка уснёт навсегда, и я стану свободной. Без придуманной чужой волей дороги, без глупых ожиданий, без страха, без… всего. Я же так хотела этого! Почему же теперь мне всё время мало — тёплых совместных дней, разговоров ни о чём и обо всём сразу, поцелуев на крыше и терпких, пронзительных вечеров?

Нет ничего проще, чем быть двоедушником. Ты живёшь по написанному, по придуманной для тебя дороге, выкованной в тишине иномирных звёзд. Нет смысла думать, насколько этот путь твой; нет смысла сомневаться, тождественна ли пара любви; нет смысла даже размышлять, чего ты хочешь по большому счёту, потому что вот он, мир — весь для тебя.
Но однажды ты задумываешься — однажды ты останавливаешься — однажды ты открываешь глаза — однажды ты видишь уродливое ледяное тело, или белую пену на желтоватых лисьих зубах, или прыгнувшее в бурную воду крошечное тельце твоей несбывшейся любви — и мир оказывается вдруг ужасно страшен.
Что, если план вселенной отводит тебе место злодея, или несчастной жертвы, или бездумного инструмента, или и вовсе пустой декорации, забытой в тёмном углу захламлённого склада?
Что, если у вселенной и вовсе нет никакого плана, а ты — лишь случайная ошибка в стройном порядке мироздания?
Что, если и не дорога то вовсе — а бесчисленное множество пересекающихся троп, всякая из которых ведёт к какой-то другой тебе, и из всех из них сбудется только одна?
Что, если мой компас сломан, а на востоке и нет ничего, кроме хищного солнца и смертельного жара?
Арден говорит о любви и считает, будто хорошо выбирает слова, — но кого он любит? Меня? Или свою мечту о правильной паре? Или тень, показавшуюся ему в сыпучем снежном мареве?
Проблема в том, что, если ты задашь эти вопросы хоть единожды, ты никогда больше не сможешь выкинуть их из головы. Они вцепляются в тебя, прорастают корнями в основание черепа. Они вьются внутри тебя цепкой лозой, и матовые бархатистые листья оплетают твои глаза, а вьющийся кончик лозы сворачивается мышцей под языком.
Могло ли сложиться иначе? Или я с самого начала сделана вот такой, и для меня и не могло никогда быть другого будущего, а всё несбывшееся — показалось мне в тенистых сумерках?

Я разгрызла губу в кровь, сама на себя выругалась и только тогда заметила стоящий чуть в стороне стенд с открытками.
Выбрала самую дурацкую, с растиражированным видом на цветные лестницы Огица и пошлой пышной рамочкой вокруг фотографии. И написала:
В городе оттепель.
А больше ничего не придумала.
Так и отправила: адрес, три слова и корреспондентский номер.
Я шла домой тогда веселая, легкая и почему-то улыбалась всякой встреченной капели, – хоть и знала, что уже через несколько часов она станет длинными, хрупкими сосульками, и на каждом доме будет висеть работник с ломом, а все тротуары будут усыпаны хрустким крошевом.
Это ведь прекрасная идея – отправить открытку! Почтовым классом пути до столицы ей – примерно пять дней и примерно столько же обратно. Всего лишь открытка; и если он не затруднится ответить, это тоже будет ответом, без натужного молчания и вымученных пожеланий дальнейшего счастья.

– …Пара! Вот тебе пара, будь с ней приторно счастлив, как в зефирном королевстве, на мармеладном острове среди карамельных рек! И все почему-то пытаются делать вид, что это и правда так работает. Посмотреть вокруг – так общая дорога делает двоедушников такими благостными, что хоть сейчас их всех проверяй на наркоту. Р-р-раз – и вы счастливы вместе, и будете счастливы вместе всегда. Ты видела сама такое? Чтобы живьем? Ты видела?
– Много такого…
Я всегда знала: такого много. Счастливых, хороших историй. Все из них – не про меня, не про нас.
– А я не видел.

Если по правде – Огиц весь состоит из лестниц. Чтобы добраться до мастерской, я каждый день сначала выхожу на балкон своего третьего этажа, спускаюсь оттуда по уличной лестнице во внутренний двор, а из двора потом поднимаюсь по другой лестнице на улицу. Там трамваи едут по крутому склону, а люди шагают по тротуару, составленному из широких ступеней. Мне – вниз, до проспекта. Потом два квартала по прямой (но чтобы перейти мост, нужно сначала подняться по лесенке, а потом спуститься), затем на перекрестке направо и вверх по узкой лестнице четыре пролета. Потом высокое крыльцо – и я на месте.

Для своего университета Амрис Нгье выбрал треугольник, ограниченный по длинным сторонам Великим Лесом и горами и морским берегом – по короткой. В его времена вся эта местность была испещрена меандрами – многочисленными излучинами реки, похожими на кружево или морозные узоры. Амрис в своей монографии назвал их «кольчугой большой змеи». С тех пор петли меандров кое-где прорвались, испрямив русло, но университет, и вместе с ним Огиц, остался стоять в кольце.
Берега Змеицы круты и холмисты, и во всем городе есть ровно одна прямая улица. Она так и называется – Прямая, дорогу для нее местами проломили прямо через горную породу. В остальном же горожане подстраивались под то, что дано им природой, а оттого и карта – даже туристическая, упрощенная – похожа на хаос детских каракулей.

Двоедушники говорят: запах пары ни с чем нельзя перепутать.
Пара становится твоей судьбой, разделённой на двоих дорогой. Её жизнь — продолжение твоей, а ты сам растворяешься в ней и в вашем чувстве.
Пара пахнет домом, какого у тебя никогда не было. Пара пахнет несбывшейся мечтой; норой, в которой ты пережидаешь дождь; прелой листвой древнего Леса; огнями святилища Полуночи, где связали ваши судьбы.
Ты состоишь из этого запаха — чужого и такого родного, пронзительного и почти не ощутимого, ввинчивающегося в лёгкие и уютно свернувшегося в горле. Он пьянит, и хмельной дух наполняет счастьем и желанием быть.
Истинная пара дана тебе Полуночью. Это великий дар, — такой же, как предназначенная тебе судьба. Отныне и навек ты не одинок на своей дороге; ты проходишь её, держась с кем-то за руки, и за одно это ты должен быть благодарен.
Пара пахнет лучшими запахами, — так говорят двоедушники. Пара пахнет всем тем, что ты так счастлив учуять, что почти боишься встретить это на самом деле.

– Все это… просто ужасно тупо. Речь, может быть, и зря, не надо было ее писать, и учить наизусть было не надо, это выглядело бы, будто я полный идиот. Но сказать было надо. Хотя бы что-нибудь глупое. Надо было просто поговорить сразу, по-человечески. Сказать: вон он я, вот такой. Я не хотел всего этого. Я сглупил, ты сглупила. Я не монстр из-под кровати, я хочу попробовать, давай попробуем. Ты бы послала меня в жопу, конечно. Но, может быть… со временем… И это было бы честно. Должно же быть честно. Надо было. Но я зассал, Кесс. Понимаешь?

Я не хочу, конечно, быть с ним. Это совершенно низачем мне не нужно. Я не хочу ни этой судьбы, ни этой парности; я выбрала для себя другую дорогу, и не выбрала даже, нет — я проложила её сама, через грязь, через бурелом, через много страшных, холодных ночей, через отчаяние, через страх, через боль. Эта дорога и эта история — всё это теперь я; они впечатались в меня, вросли, они стали мной, и всё это никак нельзя теперь отменить.
Если я поведусь сейчас на эти улыбки, на глупые шутки, на всё то, что делают мальчики, когда стараются заинтересовать девочку… Полуночь с тем, кто он такой на самом деле под этим всем — и понравится ли мне это открытие; не это важно. Если я сверну туда снова, это будет предательством всего того, что я уже сделала. Это будет признание: да, я действительно глупая, глупая девчонка, которая сама не знает, чего хочет, которая всех запутала и всполошила, а потом решила отыграть всё обратно.
Да и как это отыграть? Даже если, допустим, захочется. Я не смогу забыть всё это, — и он не сможет. Это ясно как день; это уже в нас. Мы такие, какие есть, потому что всё это было. Закрыть глаза — значит попробовать перестать быть собой, значит попробовать казаться кем-то другим. Это глупо; и смысла никакого в том нет.

Наверное, у меня было очень зверское лицо, потому что он всё-таки немного сбавил тон.
— Кесса… я понимаю, что у тебя эмоции. Но ты же знаешь, что я прав, не так ли? Хотя бы рационально. Тогда ты испугалась, а сейчас пора уже реагировать… адекватно.
— Адекватно?
Если бы кружка всё ещё была у меня в руках, она бы, наверное, треснула.
— Да, — упрямо сказал Арден. — Это когда ты разумно реагируешь на объективную реальность.
— Адекватно, — я перекатила это слово на языке, будто пробуя. — Разумно. Объективно.
Видит Полуночь, я всегда была очень, очень воспитанной девочкой. И все те разы, что я представляла, как вгрызаюсь ему в горло, — я делала это всё-таки не совсем всерьёз, как-то… не по-настоящему. И даже когда вчера я била бутылку, я не хотела ему на самом деле никакого особого зла. У меня всё бурлило внутри, а наэлектризованная кожа почти болела от физического, животного ощущения угрозы; мне нужно было схватиться за что-то, сузить зрение до одной понятной, яркой точки, чтобы не видеть ничего вокруг.
Но вот сейчас, — сейчас во мне что-то будто проснулось.
— Ты, я посмотрю, самый рациональный из всех? — я даже не знала, что умею так разговаривать: холодно, зло и с издёвкой. — Разумный. Адекватный. И всё так хорошо придумал. Такой благородный, просто принц на белом лимузине, будешь от большого, чистого сердца обо мне заботиться. Я по утверждённому графику сначала влюблюсь, потом буду ужасно растеряна, потом немного порыдаю в твою широкую мужскую грудь, но не слишком долго, чтобы не надоело. И радостно упаду в твои объятия, поеду, куда скажешь, займусь чем-нибудь, что тебе понравится, и мы будем просто обосраться как счастливы вместе, да?
— Кесса…
— Заткнись. Тебя кто учил перебивать женщин, мачо? Так вот, по поводу всех твоих романтических иллюзий: ты нихрена не понял. И если ещё раз, ещё хоть раз, ты попробуешь что-то решить за меня, я убью её, твою возлюбленную ласку, и посмотрю, что ты будешь делать.

— Я слышала, что у двоедушников может быть несколько пар. Может быть, мы поищем… другие?
Арден невесело усмехнулся.
— О, я искал, и даже ездил к оракулу. Но знаешь что? Если они и бывают, то определённо не с нами.
— Что ж. Значит, уж извини, истинной любви у нас обоих не будет.
У Ардена было… странное лицо. Глубокие тени на бледном лице казались почти синими, а глаза — больными; сукровица текла по татуировкам на левой руке прямо на выстланную клеёнкой столешницу.
Он смотрел жадно. Переплёл наши пальцы, сказал хрипло:
— Мы могли бы попробовать…
Я сбросила его ладонь со своей:
— Тебя я боюсь больше, чем одиночества.

Хорошо!
Мы скачем по снегу, и холодный воздух наполняет лёгкие, как гелий наполняет воздушный шарик. Я лёгкая-лёгкая, я — на острие стрелы, на пике мира, снег плавится под моими лапами, блестит в моей шерсти, я купаюсь в солнце, и мир полон пронзительных запахов.
Если не это — свобода, то что?
Я подпрыгиваю, перекручиваюсь в воздухе и, смеясь, падаю в снег. Что бы ни говорили про меня, сейчас я — сильна, я — полна, я — вольна и могу.
И вот тогда я слышу запах.
Он оглушает, он душит, он ввинчивается в каждый мой позвонок и бьёт молнией в обнажённые нервы, и там, где всего какую-то минутку была только я, теперь безвозвратно властвует он.
Я шиплю и вскакиваю на лапы. Запах заполняет собой лёгкие, прокрадывается в кровь, смешивается с кислородом и отравляет моё тело. Шерсть встаёт дыбом, до жути, до боли, и я почти кричу, но вместо этого вонзаю в снег когти.
Я была свободна — одну минуту. Одну минуту я была собой, и это не было ни стыдно, ни страшно.
Я не хочу быть чьей-то.

— Я приезжаю каждый раз, — Трис смотрела в окно, и её голос звучал глухо, — и каждый раз думаю: ну вот сейчас-то я ему объясню, что я другая. Что мне нравится в Огице, что я хочу открыть аптеку. А потом я его чую — и всё. И ничего не надо, кроме того, чтобы он мне улыбнулся. Потом я, обливаясь слезами, уезжаю. В поезде трезвею, и прям так и хочется под этот же поезд и кинуться.
Каждый раз после таких поездок Трис становилась мрачной и неуживчивой. Это длилось неделями, — и даже если она не сообщала нам об отъезде, мы всё равно понимали сразу же, как только её видели.
Я знала, что она каждый раз боится не вернуться. Нескольких часов достаточно, чтобы пропитаться запахом пары — «этой отравой», — и изо всех сил оттягивать разрыв. К счастью для Трис, родители Конрада считали, что присутствие пары будет отвлекать мальчика от учёбы, и провожали её на вокзал.

— Возьми мою кровь, чтобы связь уснула и забылась, чтобы написанную дорогу заволокло туманом… чтобы я стала свободна от всего, что придумано для меня… чтобы…
Слова во мне давно проникли друг к друга, перемешались, склеились в единую цепь намерения и чувства.
Я услышала, как ласка тихонько пискнула, недовольная. На секунду мы посмотрели друг другу в глаза: в её — пугливая растерянность, в моих — усталая жёсткость.
Она склонила мордочку и спрятала нос в лапах, и снотворный туман затопил её белую шерсть.
Каждый раз в такие моменты мне почти её жалко. Я знаю: как любой зверь, она хочет другого. Она хочет воплощаться, она хочет участвовать, она хочет разделить со мной жизнь, все события и все мои порывы. И, наверное, ей давно надоело спать.