Цитаты из книги Скелеты

— Итак, — Ника откинулась на спинку стула. Платье хоть и было весьма скромным, без декольте, подчинило себе разум Андрея. — Ты не женат?
— Я состоял в гражданском браке. И мы были повенчаны.
— Серьезно.
— Расстались в августе. После восьми лет отношений.
Ника присвистнула.
— Мой самый долгий роман уместился в полгода. А почему расстались, если не секрет?
— Классика. Она ушла к моему лучшему другу. Она беременна, скоро свадьба. Все счастливы.
— Тетки вечно совершают неправильный выбор.
— Кто знает, какой выбор правильный.

Он вспомнил одну из ранних передач. Выпуск, посвященный неодушевленным предметам, вставшим на криминальный путь. Вроде красного кинговского автомобиля, оживающей кровати из старого би-муви или куклы Чаки. Именно для этого выпуска они отсняли ржавый полукапотный фургон.
Съемки запали в душу еще и тем, что частично проходили здесь, в родном Варшавцево. Телевизионщики приехали опросить мрачного, очевидно, запойного шахтера. «Наш клиент», — говорила о таких редактор. Но рассказ мужчины, вопреки обыкновению, вызвал доверие. Первый раз за два сезона ведущего действительно пробрало.

Хитров передал товарищу ламинированный кругляш. На нем была отпечатана фотография: девушка в белом бикини.
— Классная, — сказал Андрей и лизнул фишку. Влага, соприкоснувшись с картоном, растворила купальник. Проявились шоколадного цвета соски красотки. Он полюбовался ими и обтер фишку о предплечье. Бикини вернулось на свое место.
— Дарю, — сказал Хитров.
Андрей положил кругляш в карман, отметив про себя, что надо перепрятать его дома от мамы. На дно коробки с фишками Mortal Combat. Он уже знал, что, если долго трогать писюн, становится приятно. И обдумывал, не связаны ли эти игры, эта, по выражению Хитрова, «дрессировка кобры», с болью в ногах. Но пришел к выводу: не связаны.
— Меня бесит мой скелет, — поведал он. — Конченый скелет, на хрена он нужен!
— А меня бесит, что надо постоянно глотать слюну, — сказал Хитров. — Изо дня в день, каждую минуту. Сглатываешь и сглатываешь. Литры слюны.
— Ага, — сказал Ермаков, — бесит.

У поликлиники порхали бабочки-капустницы. Развалились в кустах коты. На пандусе сидел Толя Хитров. Сковыривал ранку с колена и пробовал на зуб засохшую кровь. Корка была невкусной: он морщился.
— Здравствуйте, тетя Рая.
— Здравствуй, Толя.
— Ну, я пойду? — попросился Андрей.
— Хорошо. Но далеко не заходите.
Мама пошла на работу, а друзья стукнулись костяшками кулаков. Андрей вообразил себя мафиози, вышедшим из тюрьмы.
— Ну чего, окочуришься?
— Хрен тебе.
— Я бы на поминках пирожки лопал.
— С горохом.
— Фу.

— За последний год мальчик сильно вырос, не так ли?
Так, он уже на голову выше Хитрова. В школе его называют дылдой.
— Что же, мама, — подытожил доктор, убирая руку из-под стола, — я не вижу поводов для серьезного беспокойства. Причины недомоганий обусловлены естественными физиологическими факторами.
— Да? — в голосе мамы забрезжила надежда.
— Дети растут скачкообразно. Первый скачок происходит в четыре-пять лет. Второй в девять-десять. У молодого человека третий скачок, он совпадает с периодом полового созревания. Тело преобразовывается, вытягиваются кости, а мышцы не поспевают за костной системой. Приступы вызывает воздействие на нервные окончания.
Ермаков подумал о собственном скелете, о каркасе из кальция, который ворочается внутри, желая прорвать мясную оболочку, распахнуться ребрами, ключицами, выползти на солнышко коленными чашечками и змеей хребта. Долой диктат плоти! Свободу скелетам!

— Эндрю, Эндрю, — зачастил в трубку спец по тарелкам, — ты посмотрел, а? Что скажешь? Разбогатеем мы на этом материале?
— Херня, Амроскин, — промолвил Андрей, очерчивая курсором логотип литературного фестиваля.
— Но…
— Слушай, Амроскин. Ты чем на праздники занят?
Ответ был очевиден: уфолог проведет их, как и предыдущие Новые года, уплетая мамин салат оливье. Толстая угреватая белка в колесе пущенного по кругу сериала «Секретные материалы».
— Да ничем таким.
— Я тебе, Амроскин, ключи дам. Покормишь моих рыбок.

Вокруг него освободившиеся от постороннего влияния люди бились в истерике. Раскачивался из стороны в сторону и заливисто рыдал здоровяк, пару часов назад пристреливший человека. Рыжая тетка таращилась ошеломленно на свою опухшую ногу. Ее платье задралось, трусики съехали к щиколоткам. Она хныкала и неразборчиво бормотала.
Кто-то случайно пихнул Андрея, взвизгнул и затараторил:
— Простите, простите.
Пламя ненависти затухло в глазах. Так в фильме про вампиров после смерти главного кровососа у укушенных им жертв исчезали отметины от клыков.
Самым страшным наказанием для этих бедняг было то, что они, как и Андрей, прекрасно помнили, что натворили.

Черный обелиск, живая герма, обратилась в меркнущий свет, в луч, который схлопнулся, и он рухнул на четвереньки. Желудок вывернуло, он вспомнил разом свое имя и как, будучи студентом, жарким днем в университетском туалете глотнул из-под крана ржавую воду, и его стошнило. Грязью и илом, и чем-то трубчатым, вроде полупереваренного торта «Монастырская изба».
«Плацента, — вспыхнуло в памяти, — Я хотел съесть плаценту».
Организм исторг порцию мутной жижицы.
Это был не он, другой человек брел на пик Будущего, приветствовал мерзкую тварь, принимал участие в коллективной…
Андрей с омерзением заправил увядший член в штаны, вытер рот.
Шева похитила его разум, переиначила, перекроила. Извратила чувства. Превратила любовь в садистическую усладу.
Андрей прислушался, боясь обнаружить в голове ее гадкие мысли, но кукла сгинула, стала блевотой на плоской вершине кургана.
— Ника! — вскрикнул Андрей и метнулся к тропинке.

На Первом канале мерцали фонарики: Игорь Крутой орудовал за белым роялем, аккомпанируя Ани Лорак.
«Весь город в елках, будто сказочный лес», — пела она. Падало, кружась, конфетти, и искрились бенгальские огни.
Ошеломленный Хитров смотрел на экран и никак не мог вспомнить термин, обозначающий конфликтующие идеи: какой-то там диссонанс, легитимный, коллективный. Не состыковались в его голове новогодняя ночь, детский хор, это снятое загодя слащавое шоу, и тьма снаружи, кишащая последователями древнего культа.
Рядом на диване сидели его родные, притворялись, что увлечены концертом. Заплаканная Лара крепко сжимала его запястье, отец то и дело косился на него, а мама баюкала Юлу. Малышка спала.
«Я правильно поступил, — убеждал он себя, — я не мог их оставить».
Это его дом, и он обязан защищать ребенка, жену, родителей.
На столе возле нетронутой тарелки поблескивал кухонный тесак. К боковине дивана был прислонен топорик для мяса.
Ани Лорак пела, Игорь Крутой играл, в ушах скрежетало железо. Расплющивался в лепешку «жигуленок». Солнечное сплетение блондина взрывалось, развороченное, как грудь Джона Херта в «Чужом». Ствол ружья разглядывал застывшего Хитрова.
Смерть торжествовала.
— Поешь, — попросила Лара.
Он подумал про искалеченную стопу девочки, сглотнул, борясь с тошнотой.
Он не стал вдаваться в подробности, сказал лишь, что они вызволили пленниц и сбежали, и что в темноте на проселочной дороге он разбил автомобиль. Он расскажет все завтра, если…
Глаза пекли, он помассировал их и выдавил жалкую улыбку. Поцеловал Лару, встал.
— Ты куда? — едва не подпрыгнул папа.
— В туалет, — пробормотал он.
Стрелки часов, как лезвия ножниц, смыкались. Лоснилась красная икра на бутербродах, лопались пузырьки в бокалах. Ани Лорак (почему-то она всегда напоминала ему Буратино из советского фильма) сменил Кобзон. Странное, притворное застолье.
Зыбкое затишье.
И все раздражало: и руки жены, и водка в папиной стопке, и даже, прости господи, умиротворение Юлы.

Подбитую скулу щипало. Она смотрела на свои руки и видела голубоватые вены, и внутри она была хрупкой и бордовой, разве что кости белые, если их помыть.
Часть ее умирала от страха: колотящееся сердечко под воробьиным оперением. Часть созерцала происходящее, как зритель в кинотеатре. Доела свой поп-корн и ворует кукурузные зернышки у прикорнувшего рядом Ермакова.
«Я победила его, — недоверчиво подумала Ника. — Действительно победила мерзавца».
Она вспомнила бритую башку между бедер. Брезгливо отерла нейлон колготок, словно счищала его слюну.
«Истребительница маньяков», — хмыкнула она.