Цитаты из книги Скелеты

— Ты для меня, будто героиня сериала, — прошептала Лариса, — в том смысле, что Толя про тебя рассказывал много. И про Андрея. Я вроде как знаю вас, хотя мы и не знакомы.
— Уже знакомы. Страшно представить, что он рассказывал.
— Это не сериал даже, а подростковый роман. Приключенческий. Можно вопрос задать?
— Естественно.
— Это действительно происходит?
Лариса подразумевала призраков, конечно. Мертвых актрис. Змей. Ее заговорившую малышку.
— Да, но…
Она намеревалась сказать: «Да, но мы это остановим».
«Как? — осеклась она. — Кем я себя вообразила? Охотником за привидениями, съезжающим по шесту под мелодию из заставки? Я стриптизерша на пенсии, мля. Я только с шестом управляюсь».

— Я ее прогнала! Прогнала шеву!
— Я чего-то не знаю? — спросил Хитров.
— Мы оба чего-то не знаем, — насупился Андрей.
Они втроем отошли к украшенной елке. Сияющая Ника сказала:
— Шева-то моя вымахала, куда там вашим! Меньше чем за сутки. Толщиной с нефтепровод и метров двадцать в длину.
— Мы шевами меряемся, или что?
Ника хвастливо захихикала.
— По порядку! — взмолился Ермаков.
Она рассказала про разбитое окно и фотографию Саши.
— Вот блин, — прикусил губу Хитров, — у меня вчера квартиру взломали изнутри. Ту, со змеями. Призраки выходят.
— Я об этом же подумала. Они мужают, что ли. Ваши еще не могли напасть сразу. А моя…
— Как тебя к вокзалу понесло? — гневался Андрей.
— Ну, котик, не кричи.
— А ты не подставляйся постоянно. Ты же не ребенок, а это не детская забава.
— А если бы оно в тебя вселилось? — поддакнул Хитров. — Или уже вселилось?
— Хотите, я головку чеснока съем?
— Дальше рассказывай, — попросил Андрей.

Пока жюри совещалось, она вышла на улицу. Курила, наблюдая за толчеей на другой стороне площади. У супермаркета проходила предпраздничная ярмарка, и покупатели сгрудились возле прилавков. Какой-то мужичок упал, ей показалось, поскользнувшись, но мгновение спустя в толпе разразилась перепалка. Хриплый голос подзадоривал навалять мужичку. Поверженный ретировался, ему вслед неслись оскорбления. То тут, то там раздавались крики: «куда лезешь!», «в очередь!», «милиция разберется!». Ссорились домохозяйки, переругивались продавцы.
Нике подумалось, что ярмарка — полная противоположность фестивалю, по-хорошему сонному и спокойному.
А вдруг зевотная, плохо срифмованная самодеятельность защищает людей, как обереги?

Он любил Машу, но порой ему недоставало разнообразия. Штормовая страсть первого года отношений перешла в спокойный семейный штиль. В обыденность, в бытовуху. Арсенал поз сократился до трех базовых. Он знал, как гарантированно и быстро довести ее до оргазма. Она тоже не оставляла его неудовлетворенным, никогда не ссылалась на мигрень, как жены из анекдотов. Технично, слаженно, одной командой. Вполне нормально, спокойной ночи.
Отношения застоялись. Насколько важна для него Маша, он осознал лишь благодаря Богдану.
Андрей поерзал, заставил себя думать о чем-то более радостном. О времени до Маши. До переезда.
О Люде, с которой он потерял девственность. Здесь, на этом ворчливом диване, четырнадцатого февраля — легко запомнить. Он привлекал женский пол, у Толика дела обстояли хуже, друг терпел фиаско за фиаско.
Андрей брал стихами. И чужими, которые цитировал наизусть, и собственного сочинения. Люде он посвятил сонет, а когда появилась Лида, переписал окончание строки, приспособив рифму под имя новой пассии.
Толя рекомендовал ему найти Любу и создать триптих.

Она отмокала в горячей ванне, закинув ступни на кафельную стену. По гладкой коже стекали, серебрясь, капли. Пальцы ног сжимались и разжимались в такт Бутусову, поющему за дверью. Навязчивая песенка про Гибралтар-Лабрадор сопровождалась смешными вокализациями Ермакова. За последние месяцы она узнала, что ее избранник поет, фальшивя, в душе, грызет ногти, выдавливает зубную пасту, сминая тюбик у колпачка, а не с хвоста, как положено, и упорно бреется ее бритвами. Он смотрел экранки ужасного качества и хохотал над плоскими шутками юмористов. Как-то она застала его мастурбирующим: он просто таращился в стену и дергал свой стручок. А еще он хранил на компьютере фотографии бывшей. Папка называлась «Пандочка».

— Все самое страшное уже случилось. Мамы не стало, отца, брата. А теперь это… Ты в Бога веришь?
— Верю, кажется, — сказал он. — В каком-то смысле эти шевы — доказательство его существования. Не хочу думать, что есть уродливое потустороннее зло и нет никакого противовеса.
— Тогда почему мы не молимся? Не используем святую воду, кресты? Не позовем священников?
— Такое только в ужастиках срабатывает. И, помнишь, даже в фильмах нужна, помимо распятий, вера. Настоящая, а не та, что у нас. Без «кажется».

— Слушай внимательно, сученок.
— Это ты меня слушай, — бесстрастно сказал Андрей.
Рука застыла.
— Я знаю, чем ты занимался под столом, — продолжил Андрей. Лицо Солидола перекосила ярость. Прыщавые щеки зарделись. Он смял мальчика в охапку и шлепнул о стену. Дыхнул запахом пива и плохих зубов.
Андрей не испугался. Нельзя бояться постоянно.
— Ты ничего не знаешь!
«Знаю, — подумал Андрей, — ты сосал Журавлю член, вот что ты там делал».
— Знаю, — вслух сказал он, — и весь город узнает, если хоть волосок упадет с моей головы. Или с головы моих друзей.
Позже, прокручивая в голове ту сцену, он решил, что фраза про волосок звучала слишком пафосно. Зато возымела явный эффект.
Солидол пару раз встряхнул наглеца. Неуверенно, без привычного фанатизма. Отпихнул от себя.
— Че несешь, — пробормотал он, — петляй отсюда, пока живой, сопляк.
Андрей ушел, наслаждаясь тяжестью крыльев, выросших из лопаток.
— Ну, — сказал он тридцатишестилетнему Солидолу, — я пойду?
Вова остановился у грунтовки, спускающейся в карьер.
— Что-то тут нечисто, — сказал он, — реальное дерьмо творится. На районе двое пацанов за неделю крякнуло. Нас Бог проверяет. Берет наше Варшавцево и трясет его. Сатана колобродит. Испытывает меня, что я за фрукт. А я не ведусь, понял? И ты не ведись, Андрюх.
«Отсосать он у меня хочет или что?» — саркастично интерпретировал Андрей исповедь Солидола.
— Пока, Вова.
Андрей зашагал к дороге, но Солидол окликнул его. Он был каким-то особенно захудалым и пришибленным на фоне кустов и рыжих отвалов.
— Андрюх, в юности всякое бывало. Ты зла на меня не держи. Если вилы, надо всех прощать.
«А хрен тебе», — подумал Андрей и, ограничившись короткой улыбкой, пошел прочь.

Он купил продукты и навестил маму. Почаевал с ней, обсудил насущные вопросы. Мама, и он был ей безмерно благодарен, не заговорила о Маше.
— Будь осторожен, сынок, — наставляла она, когда он обувался. — Во дворе паренька проткнули отверткой. Ты по ночам не ходи.
— Не буду, — пообещал он.
На город опустились сумерки. Затопили канавы жирной темнотой. Ветер гнал бумажный мусор по пустырям, скулил в ливневых трубах, и псы инстинктивно сбегались к центру Варшавцево, подальше от окраин. Торчали на освещенных пяточках и провожали прохожих жалостливыми глазищами.
За школой подростки взрывали петарды, треск выстрелов отдавался эхом, словно из степи стреляли в ответ. Казалось, зайдешь за частный сектор, за кладбище или врезанное в марсианский пейзаж футбольное поле, и тебя мигом утащат во мрак. А уж дальше дробильно-сортировочной фабрики, бывшего вокзала и моста Влюбленных сунутся лишь безумцы. Мало ли кто обитает здесь, в подземных пустотах, в катакомбах под поликлиникой.

— Вам знакома девочка по имени Лилия Дереш? — спросила она без экивоков.
В тишине хрустнули старческие суставы. Знахарь встал, заложив руки за спину. Он едва доставал макушкой до ключиц Ники, и эта разница в росте придала девушке уверенности.
— Я тебя помню, — сказал задумчиво целитель, — ты Ковач. Твой брат встречался с моей внучкой.
— С вашей…
Матай клацнул выключателем, и под потолком зашлась люстра. В ее свете он превратился в самого обычного дряхлого старичка.
— С Лилей, — сказал он. — Лиля Дереш была моей внучкой.
Ника ошарашенно смотрела на знахаря.
— Что с ней случилось?
— Никто не знает. Она пропала шестнадцать лет назад. Я искал ее, милиция искала и твой брат. Он клял себя за то, что не сумел ее защитить.
— Саша приходил к вам?
— Каждый день. Он был убит горем. Как и я.
Старик оперся о стол, будто груз воспоминаний гнул его к паркету. Ясные желтые глаза затуманились.
— Лиля была особенной девочкой. С редким даром. Ее аура была белой, белее снега. Как у моего прадеда, и даже сильнее. Она родилась в рубашке, и в ночь ее рождения над Землей пролетала комета. Лиля могла бы лечить людей, но мой сын был против. Сын меня недолюбливал, и у него были на это причины. Я не назову себя хорошим отцом, — знахарь горько усмехнулся. Первая человеческая эмоция за весь сеанс. — Родители забрали Лилю в Воронеж. Я не видел ее восемь лет. А в двухтысячном году Лилечка стала сиротой. Сын и невестка погибли в пожаре, дом сгорел. Лиля переехала ко мне. Ей было шестнадцать.
— Получается, — осмелилась Ника заговорить, — она прожила у вас меньше года?
— Верно. Но за те месяцы она научилась многому. Выявлять болезни. Зашептывать… Она мечтала избавить Сашу от проблемы. Я провел с ним один сеанс, а она ежедневно исцеляла его.
— И не было никаких зацепок? Куда она могла деться?
— Ни малейшей, — знахарь опустился на стул, кряхтя.

— Кроме нас с вами, в жюри будут чудесный поэт Феликс Коппер и наш уважаемый художественный руководитель Елена Сова! — он говорил так, словно поэт Коппер и худрук Сова в данную секунду выходили на сцену под дробь барабанов. — Между прочим, фестиваль закроет выступление группы «Церемония». Ваш друг Хитров играет в ней на ударных. Вы не встретили его внизу?
— Нет… Он в ДК?
— Где ему еще быть!
«Как много призраков в этом городе», — подумал Андрей.
— Спешите, мой юный друг! — позволил Мельченко. — Бегите, молодость любит бег!
Они обменялись комплиментами.
— До четверга, Артур Олегович.
«Может, я сам умер, — предположил Андрей по дороге к Хитрову, — скончался от тоски, а Варшавцево — это такой загробный мир?»