Переписывая прошлое: Как культура отмены мешает строить будущее

Важно осознавать, что христианизация не была «естественной», «спонтанной», «органичной». Этот процесс носил насильственный характер. Античный мир не был обращен — на него надели ярмо христианства. Старые культы были запрещены, статуи изуродованы, храмы разрушены, священные деревья выкорчеваны, боги низвергнуты. Множество текстов сожгли на больших кострах в центрах городов, угрожая переписчикам, пытавшимся их восстановить, отрубить руки. Люди, склонные мыслить независимо или вести себя вызывающе (как известно, одно нередко сочетается с другим), были преданы смерти. Одним словом, язычество подверглось гонениям.

Нельзя, чтобы насилие было «узаконенной монополией» только определенных субъектов. Если это насилие служило легитимной цели и не выходило за рамки обычных форм ведения войны (Фанон, например, призывал к вооруженной борьбе, но не к истреблению мирных жителей), все, кто творил нашу Историю и кто символизирует ценности мужества и разума — одним словом, величия, — должны быть увековечены. Насилие и война, какой бы оправданный ужас они ни внушали, — часть Истории. Потому что История и мораль — разные вещи. В архаичных обществах, включая Древнюю Грецию, это прекрасно понимали: врагов там всегда уважали, вплоть до благоговейного преклонения

Налицо трагический зеркальный эффект расизма. Поскольку какой-то преподаватель-расист сказал Джослин, что Шекспир не для нее, ее отношения с Шекспиром так и будут формироваться под влиянием этой обиды: вместо того чтобы обрести собственное, личное отношение к Шекспиру, то есть вместо того чтобы читать его, отделяя гениального драматурга эпохи Возрождения от недостойного использования его имени каким-то безвестным расистом пятьсот лет спустя, и, следовательно, вместо того чтобы читать его, стараясь понять великого поэта, жившего в мире, совершенно отличном от ее собственного, она читает его через призму этого отвержения. Ее отогнали от Шекспира, и, значит, ей нужно вложить в него всю себя и все свое, вычеркнув все, чего она не понимает, — то есть все, что делает Шекспира Шекспиром. И потому она гордится, что заменила «непонятные шутки» на остроты «с упоминаниями пальмового вина, джолофа и кокоямса», которые, как охотно поясняет The New York Times, могли бы понять и «ее ганская тетушка, живущая в Гарлеме», и «сенегальская парикмахерша, заплетающая ей косы каждую неделю». И вот Шекспир спасен, как гласит вердикт «шекспироведа».

Сносить статую Джефферсона — не вариант. Откровенно говоря, это не более чем дешевый способ облегчить совесть — как для избранных из афроамериканской, латиноамериканской и азиатской когорты, выступивших с этой инициативой, так и для белых законодателей, которые их поддержали. В некотором смысле эту меру — учитывая, настолько она смехотворна, — можно рассматривать как новое оскорбление для потомков рабов. Потомок Джефферсона, призывающий разрушить памятник его предку, возможно, чувствует себя воином Света, но что он сделал, чтобы изменить жизнь чернокожих, латиноамериканцев, всех цветных меньшинств? Ничего. Все остается как раньше. Нет, поправочка: все стало только хуже.