Гоголиана

правда может быть более странной, чем любой вымысел

"Как показались мне гадки немцы после италианцев, немцы со своею их мелкою честностью и эгоизмом!" — писал он в 1838 году Марии Балабиной.

Внешний образ своей смерти, то, как он будет умирать, Гоголь нечаянно обрисовал угадывающим или наколдовывающим пером ещё в молодости - в "Старосветских помещиках". Главные герои - Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович - умирают ни от чего, или, как сказал бы доктор Тарасенков, участвовавший в медицинском спасении Гоголя, от " непреклонной уверенности в близкой смерти".

Воля творца и воля творения столкнулись в борьбе за сами границы творения. Творение не желало твориться за пределами первого тома. Творец же не желал оставлять творение, ставшее его жизнью, без дальнейшего расширения. Исходом этого противостояния Монос быть только смерть - либо творения, либо творца. Смерти избежало творение. Поэма одержала верх.

Теперь, наконец, мы можем дать точное описание гоголевского рая. Он выглядит так: Гоголь вечно едет в Вечный город по нескончаемой дороге.

После "великого нервического расстройства в Вене" Гоголь не ложился спать в постель до конца жизни, или, говоря осмотрительней, до того момента, пока однажды не улегся на пружинный диван в талызинском доме на Никитском бульваре в Москве. Но и на соломенном диване в Риме на Via Felice, где он дремал исключительно сидя, обмороки, вызывающие в нем страх смерти и одновременно чувство смерти, все же настигали Николая Васильевича.

Первый, а следовательно важнейший, пункт завещания, которое и без дополнительных публикаций в прессе стало известно всей России, гласил:

Завещаю тела моего не погребать по тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения. Упоминаю об этом потому, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного онемения, сердце и пульс переставали биться...

...соотечественники! страшно!.. Замирает от ужаса душа при одном только предслышании загробного величия и тех духовных высших творений Бога, перед которыми пыль всё величие Его творений, здесь нами зримых и нас изумляющих.

В июле 1845 года Гоголь очутился в городе Галле в клинике Крукенберга. И чудо действительно случилось. В письме к Языкову Гоголь сообщал:

Крукенберг, осмотревши и ощупавши меня всего — спинной хребет, грудь и всё высохнувшее мое тело — и нашед всё в надлежащем виде, решил, что причина всех болезненных припадков заключена в сильнейшем нервическом расстройстве, покрывшем все прочие припадки и произведшем все недуги.

Восторженному сыну Аксакова Константину, который при знакомстве с Гоголем бросился к нему и заговорил "с большим чувством и пылкостью", желая поскорее узнать, как он и что он, Николай Васильевич прохладно сказал о себе, "что он был прежде толстяк, а теперь болен". Но не стал уточнять, чем именно болен. Гоголь и сам не всегда это знал. Но что он болен — знал всегда.

Чем болен был Гоголь? Всем. Поэту Николаю Языкову, который жил с ним в Риме в 1842-1843 годах в одном доме на Via Felice, Гоголь с печальной гордостью объяснял, что в нем "находятся зародыши всех возможных болезней" и что в этом и состоит его болезнь, полная невообразимых странностей".

Когда огонь, охвативший листы бумаги, связанные тесьмой, вдруг погас, словно отказываясь принять жертву, Гоголь вытащил рукопись из печи, развязал тесьму и снова бросил бумаги в топку; снова поднес к ним зажженную свечу. Сидя на стуле перед печью, он смотрел на занявшееся пламя. Около трех часов ночи второй том "Мертвых душ" превратился в пепел.

В последние дни Гоголь часто и подолгу молился, уже не помышляя о какой бы то ни было работе над поэмой, а тем более о спасении медициной или дружескими беседами. Он давно и хорошо знал, что "Мертвые души" — это то творение, от которого умирают, если оно не пишется.

"Опять я увижу эту подлую Германию, гадкую, запачканную и закопченную табачищем..."

"По мне, Германия есть не что другое, как самая неблаговонная отрыжка гадчайшего табаку и мерзейшего пива".