Цитаты из книги Гоголиана

правда может быть более странной, чем любой вымысел

Воля творца и воля творения столкнулись в борьбе за сами границы творения. Исходом этого противостояния могла быть только смерть — либо творения, либо творца.

"Как показались мне гадки немцы после италианцев, немцы со своею их мелкою честностью и эгоизмом!" — писал он в 1838 году Марии Балабиной.

Внешний образ своей смерти, то, как он будет умирать, Гоголь нечаянно обрисовал угадывающим или наколдовывающим пером ещё в молодости - в "Старосветских помещиках". Главные герои - Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович - умирают ни от чего, или, как сказал бы доктор Тарасенков, участвовавший в медицинском спасении Гоголя, от " непреклонной уверенности в близкой смерти".

Воля творца и воля творения столкнулись в борьбе за сами границы творения. Творение не желало твориться за пределами первого тома. Творец же не желал оставлять творение, ставшее его жизнью, без дальнейшего расширения. Исходом этого противостояния Монос быть только смерть - либо творения, либо творца. Смерти избежало творение. Поэма одержала верх.

Теперь, наконец, мы можем дать точное описание гоголевского рая. Он выглядит так: Гоголь вечно едет в Вечный город по нескончаемой дороге.

Уступая воле творения жить, творец уничтожил в себе волю к жизни. Сожжение сочинения, ставшего тканью и смыслом жизни, было, конечно, самосожжением.

«Самое дорогое и заколдовывающее в гоголевских повествованиях — чувство-видение грандиозной борьбы между "адским духом" и "гармонией жизни", борьбы, которая порождает колоссальные взрывы, вспышки света и вихри энергии, спасающие мироздание от тягостного покоя. От равновесия. От смерти.»

Гоголь умер от литературы. Умер от "Мертвых душ".

«Есть вещи, которые нельзя изъяснить. Есть голос, повелевающий нам, перед которым ничтожен наш жалкий рассудок, есть много того, что может только почувствоваться глубиною души в минуты слез и молитв, а не в минуты житейских расчетов!"

«Мне бы дорога теперь, да дорога в дождь, слякоть, через леса, через степи, на край света. Вчера и сегодня было скверное время, и в это скверное время я как будто бы ожил.»

Гоголь — непревзойденный творец персонажей. И он же — персонаж Творца. Или — иначе — уникальный персонаж "литературы", которую создает сама жизнь. И как в любом знаменательном персонаже, в нем заключен замысел, который необходимо разгадать.

После "великого нервического расстройства в Вене" Гоголь не ложился спать в постель до конца жизни, или, говоря осмотрительней, до того момента, пока однажды не улегся на пружинный диван в талызинском доме на Никитском бульваре в Москве. Но и на соломенном диване в Риме на Via Felice, где он дремал исключительно сидя, обмороки, вызывающие в нем страх смерти и одновременно чувство смерти, все же настигали Николая Васильевича.

Первый, а следовательно важнейший, пункт завещания, которое и без дополнительных публикаций в прессе стало известно всей России, гласил:

Завещаю тела моего не погребать по тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения. Упоминаю об этом потому, что уже во время самой болезни находили на меня минуты жизненного онемения, сердце и пульс переставали биться...

...соотечественники! страшно!.. Замирает от ужаса душа при одном только предслышании загробного величия и тех духовных высших творений Бога, перед которыми пыль всё величие Его творений, здесь нами зримых и нас изумляющих.

В июле 1845 года Гоголь очутился в городе Галле в клинике Крукенберга. И чудо действительно случилось. В письме к Языкову Гоголь сообщал:

Крукенберг, осмотревши и ощупавши меня всего — спинной хребет, грудь и всё высохнувшее мое тело — и нашед всё в надлежащем виде, решил, что причина всех болезненных припадков заключена в сильнейшем нервическом расстройстве, покрывшем все прочие припадки и произведшем все недуги.