Из угла робко улыбалась подслеповатая очкастая девушка с безвольным лицом — из тех доверчивых, начитанных созданий, какие назначены на поругание разным мерзавцам.

— На сей раз я разгрызаю зуб.
— На сей раз он может оказаться настоящим.
— Во всяком случае, теперь я догадываюсь, что все ваши игральные кости налиты свинцом.
— Значит, вы никогда не выиграете.

Мы исповедовали медицину как религию и называли себя Обществом разума. Мечтали, чтобы врачи во всем мире сплотились в общественную и нравственную элиту. Мы проникнем во все государства, во все правительства, – люди высокой морали, которые искоренят демагогию, самовлюбленных политиков, реакцию, шовинизм. Издали манифест. Организовали митинг в одном кинотеатре в Нейи. Но об этом проведали коммунисты. Сочли нас фашистами и разгромили кинотеатр.

Я, естественно, не был – или, по крайней мере, уверял себя, что не был, – ханжой. По молодости лет я не догадывался, что чем больше себя уверяешь, тем меньше контролируешь; а давать волю собственным любовным порывам – вовсе не то же самое, что исповедовать сексуальную терпимость. Я был англичанином; следовательно, ханжой. Я дважды перелистал альбом; снимки резко диссонировали с музыкой Баха, еще звучавшей у меня в ушах.

У нас это называется "кризис обаяния". Когда становишься ну до того безупречно обаятельной, что перестаешь быть человеком. Похоже на... вот бывает, после взлета так закрутишься, что не знаешь точно, высоко ли поднялся самолет, вдруг посмотришь в иллюминатор - ох!.. так и тут, доходит вдруг, до чего далека от себя настоящей. Или былой, не знаю.

... все еще надеясь, что провалился в страшный сон, угодил в переплет бракованной книжки, романа Лоуренса, куда по ошибке вклеен кусок из Кафки.

Она подчас вела себя как девственница, но девственница покладистая, готовая пуститься во все тяжкие.

...любовь совсем иная… таинство преданья, скрытности, лесной дороги назад, губ, в последний миг отведенных прочь...

Я – будто уродливый паразит, который может существовать лишь при удачном стечении обстоятельств, в неком непрочном симбиозе. Те, на суде, ошиблись, сочтя, что я – охотник за женщинами. На самом деле достичь комфорта, искренности в общении, духовной свободы я могу только с помощью женщин, которые охотятся за мной. Я жертва, не палач.

Utram bibis? Aquam an undum?

Разум в вас перевешивает чувство. И обманывает его.

Мой "метод" заключался в том, чтобы произвести впечатление человека со странностями, циничного и бесчувственного. А потом, словно фокусник - кролика, я предъявлял им свою бесприютное сердце.

...Она никогда ему (мужу) не перечила и вели себя так, как будто муж следит за ней из соседней комнаты, даже если он находится за тысячи миль от дома.

Я читал запоем и, словно средневековый король, влюбился в отражение, еще не видя оригинала.

- Послушай, я изо всех сил, первый раз за свою гнусную жизнь, пытаюсь быть честным. Да, я виноват. Познакомься я с ней завтра, сказал бы: иди гуляй, я люблю Алисон, Алисон любит меня. Но я встретил ее две недели назад. И увижусь снова.

• И не любишь Алисон. - Она смотрела мимо меня. - Или любишь, пока не подвернется какая-нибудь посимпатичней.

- Ненавижу города. И самолеты. Хочу в Ирландию, в хижину.

• Почему в Ирландию?
• А я там ни разу не была.

Цивилизация не может быть совершеннее, чем каждое из составляющих ее государств в отдельности; государство не может быть совершеннее, чем каждый его гражданин в отдельности.

cras amet qui numquam amavit
quique amavit сras amet

А потом пришло сознание того, что он безумен, а следовательно, не виноват, как невинны все безумцы, даже самые жестокие из них.

 – Драма богатого человека в том, что его текущему счету существенные прорехи не угрожают. Как и прибавления.

Любой дурак выдумает схему разумного мироустройства. За десять минут. За пять. Но ждать, что люди станут ее придерживаться – все равно, что пичкать их болеутоляющим.