Дети имеют право на второй шанс. Хотелось бы мне думать, что сейчас я использую свой.

In the basement, with Ruth, I began to learn that anger, hate, fear and loneliness are all one button awaiting the touch of just a single finger to set them blazing toward destruction.

I lay in bed and thought about how easy it was to hurt a person. It didn't have to be physical. All you had to do was take a good hard kick at something they cared about.

As though all the world were a bad joke and she was the only one around who knew the punchline.

...иногда то, что ты видишь, – это боль. Боль в самом жестоком, самом чистом виде. Когда ни таблетки, ни сон, ни даже шок или кома не могут эту боль притупить. Ты видишь ее, ты вбираешь ее в себя. И тогда она – это ты.

Во мне вскипала ярость. Я смотрел на могучую фигуру отца и думал о маме. Но постепенно я остывал, а на смену гневу пришло чувство замкнутости и безопасности. Я снова пребывал в своем коконе.

Мы ведь были всего лишь детьми. Мы были собственностью взрослых. Телом и душой мы принадлежали нашим родителям.

Ну как можно быть такой дурой, чтобы надеяться, будто коп примет сторону ребенка против взрослого.

Дети беспомощны. По определению. Дети должны либо терпеть унижение, либо удирать со всех ног.

На этот раз все было чуточку иначе, потому что Эдди схватил биту и погнался за Лу Морино.
Лу был крупнее и старше, но у Эдди была бита.

Бить женщин нельзя, и боже упаси, если я тебя прихвачу с таким подвигом. Однако ж иногда ничего другого не остается. Если она тебя всерьез достала.

Мы ведь были всего лишь детьми. Мы были собственностью взрослых. Телом и душой мы принадлежали нашим родителям.

Эти слова холодком скользнули по моему позвоночнику. Словно кто-то ступил на мою могилу, как говорила мама.

— Я ни разу не причинил ей боль, папа. Ни разу. Честно.
— Но ты ни в чем ей и не помог, – сказал Дженнингс.

- Красные победят, - сказал я. - Красные всегда побеждают.

Душа под тяжестью греха летать не может