Записки покойника

Бомбардов потушил лампу, и в синеве стали выступать все предметы во всем своем уродстве.

Ночь была съедена, ночь ушла.

Париж стал совершенно невыносим. «Гранд-Опера», и в ней кто-то показывает кукиш. Сложит, покажет и спрячет опять. Сложит, покажет.

- Боже! Это апрель! - воскликнул я, почему-то испугавшись, и крупно написал: «Конец».
Конец зиме, конец вьюгам, конец холоду. За зиму я растерял свои немногие знакомства, обносился очень, заболел ревматизмом и немного одичал. Но брился ежедневно.

- Новый анекдот слышали? Ах, вы пишете?

- Ничего, у нас антракт, - сказала Торопецкая, и полный человек, видимо распираемый анекдотом, сверкая от радости, наклонился к Торопецкой.

Московский климат известен своими капризами.

– Ох, уж эти середняки! – заговорила Поликсена. – Ничего святого. Вы слышали, как они разговаривают?
– Кхм, – ответил я, не зная, что сказать, и, главное, не понимая, что означает слово "середняки".

Дело в том, что у Рудольфи было всё: и ум, и сметка, и даже некоторая эрудиция, у него только одного не было – денег.

– Толстому подражаете, – сказал Рудольфи.
Я рассердился.
– Кому именно из Толстых? – спросил я. – Их было много... Алексею ли Константиновичу, известному писателю, Петру ил Андреичу, поймавшему за границей царевича Алексея, нумизмату ли Ивану Ивановичу или Льву Николаичу?

– Он, видите ли, написан от руки, а у меня скверный почерк, буква "о" выходит как простая палочка, а...

Короче говоря, передо мною стоял Мефистофель. Тут я разглядел, что он в пальто и блестящих глубоких калошах, а под мышкою держит портфель. "Это естественно, – помыслил я, – не может он в ином виде пройти по Москве в двадцатом веке".

– Да, это ужасно, – говорил я сам себе в своей комнате, – всё ужасно. И этот салат, и нянька, и пожилой литератор, и незабвенное "пойми", вообще вся моя жизнь.

Я, хорошо знающий театральную жизнь Москвы, принимаю на себя ручательство в том, что ни таких театров, ни таких людей, какие выведены в произведении покойного, нигде нет и не было.

Она смеётся,а у слушателя мурашки в спине, как будто ему нарзана за рубашку налили! Она не актриса!

Я почувствовал, что я умру сейчас за столом, жалкий страх
смерти унизил меня до того, что я простонал, оглянулся тревожно, ища помощи
и защиты от смерти. И эту помощь я нашел. Тихо мяукнула кошка, которую я
некогда подобрал в воротах. Зверь встревожился. Через секунду зверь уже
сидел на газетах, смотрел на меня круглыми глазами, спрашивал - что
случилось?

Я старался спасти выстрел, я хотел, чтобы услышали, как страшно поет гармоника на мосту, когда на снегу под луной расплывается кровавое пятно. Мне хотелось, чтобы увидели черный снег. Больше я ничего не хотел.