Рэм

Пока он сидел и молчал — мама была словно бы еще жива. Пока не знает бабушка, пока не знают Варя и Сойка — ничего не произошло. Все по-прежнему. Только тяжесть одинокого знания давит на сердце, только слезы сами собой собираются под сомкнутыми веками. Это мелочи. Это можно пережить.

Горечь окутывала тушку на подоконнике, проникала внутрь квартиры, заливала кухню, пропитывала занавески, клеенку на столе, затертые прихватки и лоскутные подушечки на табуретках. И его самого, Рэма, полынь тоже пропитывала, хотя, казалось бы, куда больше?

Слово не воробей, ничто не воробей, кроме воробья.

— Но мы же тоже когда-нибудь умрем.

Даша хмыкнула.

— Умрем, конечно, но это другое. — И процитировала: — Мы же приняли третий дар, теперь смерть встретит нас как старого друга.

— Это откуда? — не понял Рэм. — Из «Майн Кампфа» или Библии?

— Из «Гарри Поттера», дурачок.

Тут-то его и догнали веселые друзья — боль, тошнота, озноб и тремор.

Под чужой крик легче было не издавать свой.

Она вообще не любила встревать ни во что серьезнее шапки, которую нужно надевать в октябре, супа, который необходимо есть дважды в неделю, и черта, которого нельзя поминать. Мастер растворения в тишине соседней комнаты. Доктор тихушнических наук. Профессионал в деле замазывания синяков тональным кремом. Лучший выдумщик историй падения с лестницы и ударов об угол шкафа.

— Хочешь быть мальчиком, который выжил?

— В наших реалиях — скорее мальчиком, который не сдох.

Торчать тут, как прыщ на лбу, не хотелось, но как уйдешь, когда она стоит, косу грызет, избитая вся?

Рэм пошел бы с ней куда угодно. Смеяться ее едким шуточкам, гладить чужих собак, есть шаурму

Думать о том, что случилось, было почти так же невозможно, как и не думать об этом.

А бабка-то, гляди-ка, прошкандыбала на кривеньких ножках до самой старости, перешагнула на них через восьмой десяток, приблизилась к девятому и ногу свою, штырем зафиксированную, отбрасывать не собиралась.

Чтобы не упасть, Рэм обхватил ее спину, почти повис на ней, но Варя не заметила, прижалась еще сильнее, затряслась.

Только бы никто больше не тормошил его, не гундел, только бы дали ему сдохнуть себе спокойно.

Похмелье делало мир резким и невыносимо реальным.

Похмелье отдавалось в самых неожиданных местах тела. Зудело за левым глазом, кололо в пояснице и нервно сокращало мышцы под коленной чашечкой.

Был бы мозг, было бы сотрясение.

Целоваться хочется даже сильнее, чем пива.