Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1942–1943

Увидев меня, Клаус остановился (к этому времени я поднялась, стояла, босая, на примятой траве), поколебавшись мгновение, протянул мне руку: «Здравствуйте… Скажите, они все, – он кивнул на белеющий среди зелени дом, – они все еще там?

Сначала мне показалось, что он сильно пьян – хриплый голос, посоловевший взгляд, спутанные влажные волосы, мундир измят, перепачкан глиной, – но потом я поняла, что ошиблась. На меня смотрели глаза глубоко несчастного, убитого горем человека. И мгновенно жалость сжала сердце. Ведь он потерял мать. Это умерла его мать!

– Здравствуйте, Клаус. Да, все еще в доме, по-моему, никто не ушел, не уехал. Вас очень ждали. Почти до трех часов.

– Я знаю. – Его голос звучал устало и безразлично. – Я на кладбище с десяти утра. Видел все, но не подошел… Не мог подойти. Я хочу, чтобы она осталась в памяти живой, какой была всегда. Может быть, это и глупо и впоследствии я буду жалеть о своем поступке, но…

– Клаус, примите, пожалуйста, мои соболезнования. Я глубоко сочувствую вашему горю, разделяю вашу скорбь. – Эти слова я произнесла искренне, гораздо искренней, чем говорила в спину уходящего Шмидта.

– Благодарю вас. – Отвернувшись, он пошарил в кармане, приложил к глазам смятый, грязный платок. – Ах, вы совсем не знали, не могли знать, какой она была для нас – доброй, великодушной, бескорыстной. Ближе ее не было, нет и никогда никого не будет для меня на свете. Она много видела несправедливости, но страдала молча, боясь только, чтобы мы, дети, не догадались об этом, чтобы наше детство ничем не было омрачено. Но я-то все видел, все понимал…

Вот ведь как бывает. В прошлый приезд Клауса в отпуск мы едва ли перекинулись с ним десятком ничего не значащих слов, а сейчас он изливает передо мной, чужеземкой, представительницей вражеского народа, свою душу, высказывает самое наболевшее, может быть, самое потаенное.

Что-то подсказало мне, что я не должна слушать его, потому что он завтра же, а может, уже через час, пожалеет о своем порыве, станет стыдиться, презирать себя за проявленную слабость.

– Крепитесь, Клаус, – мягко, но в то же время решительно прервала я его. – И мне думается – вам все-таки нужно поскорей идти в дом. Там ваши отец и сестра. И вам, и им станет легче, если вы разделите горе вместе.

Он вскинул на меня покрасневшие глаза, помедлил секунду-другую: «Да, да, вы правы. Мне, конечно же, следует быть там. До свиданья, фрейляйн».

Калитка, скрипнув, затворилась, а я опять опустилась на траву. Но прежнего покоя в душе уже не было. Как же, в сущности, мы мало знаем о тех, с кем живем рядом долгие месяцы, даже годы. Вот и умершая фрау Шмидт – кем она была для меня? В первую очередь – хозяйкой, рабовладелицей, кого я должна была ненавидеть, хотя бы из-за своей зависимости. Я и ненавидела ее, всегда отзывалась о ней, хворой и беспомощной, с презрительной насмешкой. А вот Клаус, ее сын, говорит о ней, что она была исключительно добра и душевна ко всем.

Так ли это? С чувством досадного неприятия я мысленно прокручиваю пролетевшие годы вспять и, к своему удивлению, действительно не могу припомнить ни одного случая, когда бы старая фрау словом или делом обидела меня или других «восточников». Наоборот. Она всегда старалась как-то оградить всех нас от неуправляемой вспыльчивости и дикой разнузданности Шмидта.

Я пошла проводить Веру, и по дороге встретили Галю (от Клееманна). Она была у Люси и решила заглянуть к нам. Вернулись вместе. Дома я дала ей почитать письмо от Роберта. Прочитав, она в раздумье вернула его мне, уставилась на меня с удивлением и интересом.

– Верка, а ведь этот ирландец по-настоящему любит тебя. Понимаешь – влюблен по-настоящему! Ты, конечно, напишешь ему после войны? Как он просит.

Я покачала головой: «Нет, Галя. Не думаю. Во всяком случае, сейчас так не думаю. Знаешь, у него впереди – своя жизнь, а у меня – моя, другая. Ведь мы с ним совсем, совсем разные люди».

В глазах Гали мелькнуло сожаление, которое вскоре сменилось одобрением: «Ну и правильно… Подумаешь – Ирландия! У тебя другое призвание – поэзия. И он, Роберт, если ты не окажешься бездельницей, еще услышит о тебе. Хотя и терять такую любовь, конечно, тоже жаль. Но, как говорится, „за двумя зайцами погонишься…“».

А вот Галинино письмо на этот раз удивило и озадачило своей, что ли, нервозностью и бесшабашностью. Работает она по-прежнему на железной дороге и живет в том же бараке, но в ее личной жизни произошли большие перемены. Ее полюбил один поляк-фольксдейтч по имени Сигизмунд. Он уже немолод, ему 34 года, но ей, Гале, нравится. Сейчас Сигизмунд каждый вечер приходит к ней, помогает продуктами и вообще чем может. А недавно подарил ей красивую хусточку и предложил перейти жить к нему в барак, где у него отдельная маленькая комната. Она, Галя, очень хотела бы услышать на этот счет совет от меня или от Симы, а больше всего – от мамы Нюши. «Цей Сигизмунд дюже добрий человик, – заключает Галя. – Вин каже, що писле войны воны поженятся и вин увезет ее у Польшу».

Ай да Галя! Вот тебе и тихоня! Похоже, что дело у нее с «циим» Сигизмундом уже слажено. Недаром в письме есть фраза, что, пожалуй, она не станет упрямиться, что родных у нее сейчас «никого нэма» и никто ее теперь там, дома, не ждет.

Вчера же и ответила всем троим, Роберту написала теплое, дружеское письмо. Мол, обрадовалась, получив от тебя весточку, и, слава Богу, что ты по-прежнему жив и здоров. Мол, я тоже иногда вспоминаю наши с тобой встречи и что, мол, конечно, буду стараться выжить, а уж как сложится у нас дальше и придет ли к нам «грозз таг» – распорядится судьба. В общем, в таком духе.

Зое ответила в обычном своем плане, а вот над письмом для Гали пришлось задуматься. Все же рискнула дать ей совет. Мол, выходи за своего Сигизмунда, но лишь в том случае, если любишь его, если понимаешь, что без него у тебя не будет жизни. Мол, смотри, Галька, – Родина у человека одна, и если у тебя что-то с Сигизмундом не склеится, а ты вынуждена будешь остаться на чужой стороне, тебе каждую ночь станет сниться твоя «ридная хата з вишнями пид викнами». Словом, учти это, Галя, и крепко подумай, прежде чем решиться принять его предложение.

Мама тоже вложила в конверт записку от себя. Не знаю, что она там написала, но догадываюсь: мол, не спеши, дочка, с замужеством, пусть окончится война – вот тогда и решишь, куда тебе отправляться – в Россию ли, в Польшу ли. А главное, веди себя со своим Сигизмундом достойно. Помни, что девушку украшают не только красивые хусточки, сколько ее честь, скромность, гордость. Ну, и т. д. и т. п. – в общем – в излюбленном мамином стиле.

Роберт коротко сообщает о себе. Сейчас он находится примерно в ста километрах от Берлина, работает в большом поместье, у бауера. А до этого был в лагере, поэтому и не мог писать. Его письмо по-прежнему полно нежных слов. Он помнит меня, любит еще больше, еще сильней и очень надеется, что и я не забыла его. Снова напоминает свой домашний адрес. События, пишет Роберт, развиваются сейчас так, что конец войны уже не за горами. Я должна быть благоразумной – в частности, не принимать с ходу никаких авантюрных решений. Наш «грозз таг» неумолимо приближается, и, когда он наконец настанет, он, Роберт, уверен – мы будем с ним самыми счастливыми людьми на свете. Письмо завершает уже знакомый из прежних записок и писем романтический рисунок – простреленное стрелой кровоточащее сердце. А под ним столь же знакомая рыцарская подпись – «Иммер Треу» («вечная верность»).

Я сразу поняла, как хорошо сделала, что приехала сюда, к этим славным ребятам. Французы окружили меня, жали мне руки, улыбались и говорили, говорили… Да, Париж снова свободен, но они-то знают, что это вовсе не заслуга англичан и американцев. Если бы не русские – задыхаться бы Франции еще невесть сколько под фашистским игом. Да что там Франция… Проклятые боши задушили бы всю Европу, а затем и весь мир. Только русские, только советские ребята смогли переломить хребет ненавистному фашизму. Они, французы, искренне восхищаются мужеством, смелостью и отвагой этих замечательных парней… Пусть русские знают – французский народ умеет быть благодарным. Предатели – виши, всякие там Петены и Лавали, выгораживая себя, несомненно, постараются в дальнейшем принизить роль Советского Союза в этой грандиозной войне, но простые люди Франции никогда не забудут тех жертв, что принесла и продолжает приносить Россия за освобождение Европы. Никогда! Русский и французский народы отныне и навсегда самые верные друзья. Разве это не так, фрейляйн, – Руссланд унд Франкерай – дружба, фрейндшафт!

Сейчас мне кажется, что я была не права в тот майский день, когда приняла «мудрое соломоново» решение – не иметь впредь с пленными англичанами никаких дел – не встречаться с ними, не вступать в разговоры, не дружить – словом, не замечать их, не обращать на них ровно никакого внимания. Конечно, я не права. Пусть мы чужие по взглядам на жизнь, по убеждениям – это все не важно. Ведь в настоящее время мы все здесь в одинаковом положении, и, естественно, от крепости дружбы русских и англичан на фронтах во многом зависит будущая жизнь каждого из нас. Пусть мы чужие по крови, по мировоззрению, зато мы родственны по духу. И они, пленные англичане, и мы, «остарбайтеры», одинаково ждем своих, мечтаем о нашей общей победе. Значит, дружба между нами должна быть и она не позорна…

А вечером… вечером опять напала тоска. Сдавила железными клещами сердце, встала колючим комом в горле, и снова невыносимо захотелось плакать, но на этот раз не легкими, светлыми слезами, а тяжелым, опустошающим душу рыданием. Однако даже поплакать не удалось – невидимые слезы высыхали где-то на пути к глазам. Серой, глухой тенью заползало в душу отчаяние, и вновь стало казаться, что не дождемся, не перенесем, не выдержим. Ведь, как выяснилось, то, что мы недавно слышали, оказалось вовсе не желанным артиллерийским громом. Вернее, тогда действительно стреляли орудия, но не те, на которые мы надеялись, а другие – шли где-то учения у немцев.

Ждали этот день. Он пришел, и исчез уже, и не оставил в памяти по себе ничего хорошего. Много еще воскресных дней впереди – но когда же они будут для нас по-настоящему воскресными?..

От Грозз-Кребса шла по пустынной дороге в одиночестве и неспеша. Вечер опустился тихий и какой-то необыкновенно умиротворенный. Небо на западе полыхало золотыми и алыми закатными красками, а на востоке густая голубизна купола постепенно заменилась легкой зеленовато-серебристой рябью. Задувавший днем сильный ветер – такой, что разлетались некоторые услоны, – теперь утих, и кругом царила чуткая тишина. И вдруг в этой, словно бы первозданной тишине мне явственно послышался далекий – очень далекий, тяжелый, перекатный гул. Подобный тому, как если бы рушилась где-то каменная лавина с гор. Что это? Ведь не гроза же, в самом деле, собирается? Днем, на поле, мы с Сашко тоже дважды уловили какой-то странный, едва различимый слухом обвальный гром. Но тогда, глядя на слегка засиневшее над лесом небо, подумали, что, возможно, собирается гроза. А сейчас-то небо абсолютно чистое, без единого облачка. Значит… значит, не грозовой это гул, а другой, другой желанный рокот. Господи! Неужели они уже так близко, что мы можем слышать их? Господи, Господи, Господи! Помоги же им приближаться сюда, к нам, еще быстрей, еще стремительней. И дай ты, Господи, нам силы, пошли, пожалуйста, еще немножко выдержки.

Конной жнейкой управлял пожилой немец-батрак, который, проезжая мимо, то и дело придерживал лошадей, усмехаясь в облезлые усы, заводил со мною разговоры, конечно, главным образом о России. Сообщил, что в Первую мировую был в плену у русских, что видел не однажды Петербург и что, дескать, ему очень интересно послушать, что скажет русская фрейляйн о нынешнем Ленинграде.

Я ставила снопы в паре с Сашко и только теперь по-настоящему узнала и оценила его. Хороший он парень – спокойный, стеснительный, сдержанный, – пожалуй, лучше всех из «шалмановцев». Разговаривали о жизни – о прошлой и о настоящей, мечтали с тайным чувством смятения и неуверенности о будущем. Вот придут скоро наши сюда – что ждет каждого из нас впереди? Как встретит нас Россия – та самая родная и желанная в мире страна – Россия, о которой за три долгих года неволи столько сказано-пересказано нежных слов, столько выплакано-перевыплакано горючих слез. Пустят ли нас туда – домой, удастся ли увидеть снова родные места? Не провезут ли прямым ходом в закрытых наглухо эшелонах, как самых заматерелых преступников, в позорные штрафные лагеря, которые, как неоднократно заверял Шмидт, в изобилии разбросаны в непроходимых сибирских снегах и северных топях за многорядной колючей проволокой?.. Ох, как тяжко думать об этом. Как тяжко… Одна только отрада, что ведь и лагеря эти – не где-то на чужбине, а на своей, русской земле.