Цитаты из книги Ру-бандит

— Ру, пастор из Андюза погиб на войне. Он тоже не хотел сражаться из-за своих убеждений, но пошел на фронт, как все остальные, чтобы потом не пенять на себя. Прибыв в свой полк, он отыскал полковника и заявил, что совесть не позволяет ему убивать, а велит идти навстречу опасности и помогать раненым. Полковник его выслушал, пастора никто не тронул, и тот ушел на войну со всеми, но без оружия. На войне он разделял страдания бойцов и даже облегчал их, всегда находясь на передовой, подбирая раненых. В итоге он сам получил ранение и умер, подав хороший пример мужества и стойкости тем, кто был рядом и также мог погибнуть в любую секунду. Я попал в самую точку: слушая, он склонялся ко мне, словно под тяжестью этих слов. С гибели пастора прошло больше года, но Ру ничего не знал; оно и понятно, пять-шесть человек, что он видел, лишь задавали ему вопросы и рассказывали о жителях долины, до общих новостей нашего края дело не доходило. А я решил поведать ему эту историю, потому что имел одну заднюю мысль, и вы прекрасно понимаете какую… Ру-бандит так и застыл в ужасе от этой новости, будто узнал, что с кем-то из родных приключилось несчастье. Может, он тихо молился или старался прийти в себя, но добрые две минуты сидел с перекошенным лицом, подавшись ко мне, и ничего не говорил. Потом он взял себя в руки и попросил рассказать все подробно. Так я и сделал, хорошенько разъяснив ему все, что известно вам: отказ пастора сражаться, военную службу санитаром, преданность солдатам и тихую смерть на поле боя. Я передал ему слова сослуживцев, для которых эта смерть стала живым примером. Еще я повторил последний завет пастора, где тот напутствует жену привить их ребенку ненависть к войне…

— Я прекрасно знаю, что война — зло, а те, кто воюет поневоле, свою честь не порочат, поступая по обычным понятиям о чести. Я не сравниваю их с распутниками, я просто хочу объяснить, что первый долг пастора — поддерживать людей в горе. А мой долг иной — не убить ближнего своего. — Ты все же мог бы пойти на войну — не воевать, а заботиться о раненых… Пастору ведь разрешили. — Да, но пастор — человек уважаемый, поэтому военачальники его послушали. А если бы я пошел, мне пришлось бы воевать наряду со всеми: крестьянин господам не перечит. Волю пастора уважили, а мою бы нарушили, и никто — ни полковник, ни правительство — слушать бы меня не стал.

— Лучше не ворошить эту историю, один стыд от нее и сожаление… О чем тут тайничать и краснобаить?! Три года невесть что творилось с парнем, а пришлось в конечном итоге принять его правоту… — Не ты ли первая ругала его в самом начале войны и даже не хотела видеть Финетт? — Не спорю, все ругали, и я тоже. Впрочем, оно ясно: с одной стороны, когда происходит что-то, сразу не поймешь, что к чему, а с другой, мы думали об этой войне иначе… Верили, что она положит конец всем невзгодам, и поэтому каждый должен идти воевать… Но знай мы, что она не лучше других и принесет только смерть, решили бы по старинке: кто хочет, тот и воюет… В Крыму было так, и во время Франко-прусской войны — об этом не раз говорила мать. Война начиналась, но у нас все было по-прежнему. Есть в долине шалопай, который работает кое-как по разным хуторам, ночует в амбарах, он и идет за лучшей долей в армию, а семейные хуторяне остаются с родными и спокойно себе работают, будто и нет никакой войны. Даже зимой, когда воевали с Пруссией и враг дошел до Парижа, никто никого не принуждал, и на фронт шли по доброй воле… — А по тебе, так пускай никто не идет на войну? — Да нет же, мы ведь думали, война все наладит. Но я что хочу сказать — Ру был прав, он сразу все понял… От войны добра не жди, к лучшему она ничего не изменит. Тут мы ошибались, а он нет. И видите теперь, мало нам горя эта война принесла, а люди городские, опытные знатоки, вроде Мсье Роллана, уже пророчат новую… И, если она настанет, то уж лучше пусть каждый здравомыслящий мужчина уйдет в горы: верующие будут молиться, а остальные вести беседу, как подобает славному человеку, который не хочет никому зла. Могу вам точно сказать, если снова придет война, я соберу сына, отправлю его в Эр-де-Кот, и скажу ему: в добрый путь!

По этому поводу приходит на ум одна история, облетевшая наш край, — она заставила меня призадуматься еще сильнее. Возможно, вы ее уже слышали: о пасторе из Андюза, Бертене Агийоне, который погиб на войне, оказывая помощь раненым; он никогда не хотел прикасаться к оружию и причинять комулибо вред. Мне хорошо известна эта история, я много раз слышал ее в ночном дозоре по осени. С самых первых месяцев 1915 года по всей стране про Агийона рассказывали раненые солдаты; рассказ этот подхватили все старухи высокогорных долин, и в наших краях он сразу сделался нравоучением среди горцев, а вскорости — и легендой: смерть и действительные факты смешивались у простых людей с мистическими толкованиями… Сейчас в Севеннах в небольших протестантских общинах окончательно приняли его в золотой свод легенд о мучениках и евангелистах: эти безыскусные рассказы никогда не выходят за пределы того узкого круга, где они возникли, и зачастую представляют собой не более, чем поверье, общее нескольким соседствующим семействам…

Когда Делез начал пенять Ру за его поведение, не называя никакого проступка, можно ли было ответить лучше, чем словами псалма: «Кто усмотрит погрешности свои? От тайных моих очисти меня». Но стоило Делезу уличить Ру-бандита в неявке на сборы, и тот без труда доказал, что Писание воевать запрещает. Эти речения я вам читать не буду, они всем известны. Кому придет в голову ставить их под сомнение?! Уж точно не Делезу. Он сразу же согласился, заметив, однако, что к этому примеру Ру прибегать не пристало, ведь и более достойные подчиняются мирским законам. А теперь послушайте, что отыскал Ру в Священном Писании, и скажите мне, найдется ли ответ мудрее? «Закон Господа совершен, укрепляет душу; откровение Господа верно, умудряет простых». — Многое в Библии словно предназначено Ру — прежде всего, чтобы выразить его чувство отверженности: «От всех врагов моих я сделался поношением даже у соседей моих и страшилищем для знакомых моих; видящие меня на улице бегут от меня. Я забыт в сердцах, как мертвый; я — как сосуд разбитый». Для прославления веры к Богу не найти слов лучше этих: «Господи! Ты нам прибежище в род и род. Прежде нежели родились горы, и Ты образовал землю и вселенную, и от века, и до века Ты — Бог». И не кажется ли вам, что следующие строки, в которых заключена некая надежда, особенно применимы к истории Ру: «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя. Помощь моя от Господа, сотворившего небо и землю».