Саттри

Милый друг, ныне в пыльные, часами не размеченные часы городка, когда улицы лежат черные и паром исходят за поливальными машинами, и ныне, когда пьяных и бездомных вымыло под защиту стен в переулках или на заброшенных пустырях, и кошки выступают вперед, высоко подняв плечи и поджарые, по мрачным периметрам вокруг, ныне в этих закопченных кирпичных или булыжных коридорах, где из теней от проводов получается готическая арфа дверей в подвал, ни единая душа да не пройдет, кроме тебя.

Глаза его озирали местность, сквозь которую проплывал, но он не отмечал её. У этого человека не было планов ни возвращаться туда, откуда прибыл, ни рассказывать вообще какой-либо живой душе о том, что он там видел.

Где-то под ним бродили его ноги.

В номерах лежат пьяные солдаты, вернувшиеся домой, распростершись безболезненным распятием по смятым стеганым покрывалам.

Огни города омывают свернувшиеся небеса, лежат лужицами на мокрых черных улочках… Под веером света от уличного фонаря спящим слизнем свернулась ручка фарфоровой чашки.

Дядя закурил и выдул к окну дым тонким голубым дыханьем гадюки. Тот свернулся кольцами и рассеялся в желтом свете.

Миром правят те, кто готов взять на себя ответственность за управление им. Если кажется, будто тебе недостает такой жизни, могу сообщить, где ее отыскать. В судах общего права, в предпринимательстве, в правительстве. На улицах же ничего не происходит. Ничего, кроме мимодрамы, состоящей из беспомощных и бессильных.

Сердце у вас ссохлось от непогоды и без любви.

Остальное и впрямь безмолвие. Начался дождь. Легкий летний дождь, видишь, как падает он косо в огнях городка. Река лежит в гравийном граале покоя. Отсюда, с моста, мир внизу мнится даром простоты.

Но в горести людской нет абсолютов, и все может всегда стать еще хуже, только Саттри этого не сказал.