Письма к Фелиции

Ф., любимая, у меня только десять минут, и даже их толком нет. Что прикажешь поделать и написать в такой спешке?

В понедельник я буду ждать еще одного срочного письма, ждать как чуда; сам не знаю, чего я от него жду. А со вторника я уже ничего не жду больше.

Приезжай в Дрезден! Подари мне такое счастье — страдать от твоего страдания, вместо того чтобы вечно страдать от своего собственного.

А теперь я целую руку, которая роняет это письмо.

Вступление в брак с отчетливым сознанием потери — это невозможно, признаю, этого я бы тоже не допустил, даже если бы этого хотела ты.

Первым делом счастливого Нового года тебе, Фелиция, а если ты этого захочешь, то и нам обоим.

Из твоего письма я вижу, что своей просьбой написать мне причинил тебе много боли, не так много, как ты мне своим молчанием, но все-таки много.

Разве ты не помнишь, что после каждой нашей встречи ты была еще неувереннее, чем прежде? И что только в письмах нам удавалось прояснить все сомнения, в письмах, где запечатлена лучшая часть моего «я».

Там, где я, — там ясности не бывает.

Первый же взгляд, которым я обменяюсь с твоими родителями, будет ложью.

...Разумеется, встретиться вдвоем, в Дрездене или Берлине, было бы самое лучшее. Во всех отношениях.

Сама посуди: из четверых людей, с которыми я (не ставя себя с ними рядом ни по силе, ни по мощи охвата) чувствую кровное родство, — это Грильпарцер, Достоевский, Клейст, и Флобер — один лишь Достоевский женился, и один лишь Клейст, когда загнанный в тиски внутренними и внешними невзгодами, застрелился на Ванзее, нашел, вероятно, самый правильный выход.

Желание отречься во имя писательства от величайшего счастья необоримо пронизывает каждый мой мускул. Я не могу от него освободиться. А опасения на тот случай, если я не отрекусь, столь велики, что погружают во мрак все остальное.

Фелиция, любимая, ты не знаешь меня, не знаешь меня в моей скверности, а скверность моя восходит все к той же сердцевине, которую ты вольна называть литературой или как угодно еще.

Когда отец говорит мне, что мы впадем в нищету, я ему верю, но когда ты мне говоришь, что мы в нищету не впадем, я с еще большей охотой верю тебе.

Я слишком завишу от своих сиюминутных настроений и сиюминутных сил. Так что пойми меня правильно!

Живя подле меня, ты будешь покинутой. Ты будешь чувствовать себя покинутой, если я стану жить, как мне должно, и будешь покинутой взаправду, если я стану жить не так.

Не склонность к писательству, Фелиция, любимая, не склонность это вовсе, это просто я сам.

Бедная, любимая Фелиция! Как все сошлось в нашей роковой встрече: ни с кем я так не страдаю, как с тобой, и никого так не мучаю, как тебя, — и поделом мне.

Если я не смогу нормально спать, когда же я смогу снова нормально писать? А если я писать не смогу, то все остальное попросту сон, причем разгаданный.