Устойчивое развитие

До того мне случалось уже слышать о натальных картах. В основном — от девушек со слабыми школьными аттестатами и ярким макияжем (отчего-то это часто сочетается). Натальная карта — это когда мошенник, который гадает по звездам, по твоему месту и времени рождения может определить все: от успеха брачного союза до того, стоит ли именно тебе брать алюминий в момент падения котировок на лондонской бирже. Вот и мой вопрос — урожден ли я пиарщиком подсудного губернатора — должна была решить такая гадалка-астролог.

Вообще не понимаю, отчего русские игнорируют Сербию, которая полна любви к нам, к Богу, которая видится мне страной, взаимодополняющей Россию. Ездят русские в какую-то Турцию — абсолютно чуждую, вредную, пакостную страну, в какой-то Египет — непонятный, жаркий, в Таиланд, в Доминикану, еще куда-то. Им нужны «ол инклюзив», но что такое «все включено»? Можно ли в Турции зайти пьяненьким в церковь, как в Сербии, и плакать от счастья? Можно ли ощутить всю мощь истории и борьбы за свободу в Египте? Остановится ли поезд ради вас в арабских странах, да где угодно — где вообще поезд остановится ради русского человека? Нахрена мне «все включено», когда в Сербии, если вежливо попросишь, без гроша в кармане, нальют где угодно, за пределами любого отеля? И я налью любому брату-сербу при малейшей возможности, и наливаю, и люблю их, и спорю всегда только об одном: чьи женщины красивее.

Я иду - и думаю только о том, что не заслуживаю ее и как мало сил у меня осталось, чтобы что-то еще ей дать; ничего не имея, кроме себя, швырнув уже всего себя к ее ногам, я понимаю, что любить - это обнимать душой, а моя - превратилась в дырявую серую тряпку, и латать ее бесполезно, и это верно, произошло еще до Милы.

О, я люблю Милу.

Но у меня больше нет на это сил.

Проще было бы - раз, и пузом на пулемет, как и все в нашей стране смерти с культом мертвецов, с культом средоточия любви в предсмертном акте. Я бы мог собраться, выползти из окопа - пожалуйста, покажите мне этот дзот, ради нее - и точка, все на этом, любить на миг, поставить смерть рядышком, в секунде от любви,  а не как сейчас, волоча ноги по песку.

Скажи ей, что чувствуешь, а? Ты же знаешь, что все ровно так, как ты думаешь, но пестуешь свою пустоту дальше. Вот и не говоришь ей, прячешь лицо, чтобы она не уловила, бережешь свой корявый страх, потому что знаешь, что она просто обнимет, что она заплачет вместе с тобой, она не отринет, не обидится, она просто всеми силами постарается понять любую ересь, что ты несешь, она попытается проникнуть - не опрокинуть, нет, - проникнуть в твое сомнение, и тут ты полюбишь даже сомнение, и опять твоя внутренняя пропасть схлопнется, и опять ты вернешься в дом ее детства, и опять будешь плакать у окна, просто глядя на реку, плакать, потому что ты не выносишь такого счастья...

Мыс Рока, пестрая толпа туристов со всего мира, жужжат коптеры, каждый третий отчего-то считает своим долгом снять пейзаж со своей летучей машинки; мало кто хочет просто насладиться закатом над морем. Место беспокойное, порченое, ни в какое сравнение с вечерними, одинокими, ветреными мысами Ольхона не идущее.

Мыс Рока - это ведь в некотором смысле край света, конец Евразии, за ним Атлантический океан, но люди умудряются не отдаться моменту, а заниматься фиксацией. А это ведь то же самое, что онанировать, когда рядом нагая женщина, готовая делать детей, это противоестественно.

Можно ли пересказать, что такое сербская кухня?
Это восторг тела, который начинается с языка.
Это мясо во всех его видах – кобасице или чевапчичи, ражничи и вешалица, плескавица или ягнятина под сачем, это прилагаемые закуски – перечный айвар или перечно-сырный урбенес, пироги – грибаница, буреки (мясные и картофельные), бундевара (тыквенный), это лимонады без сахара.
И, конечно же, ракия, которая бьет здесь из земли, как в России нефть. Ракия с огромной палитрой вкусов, как у детских газировок: сливовица, лозовача (виноградная), кайсия (абрикосовая), дуня (айвовая), крушка (груша), клековача (можжевеловая), медовача (медовая).

«Слышишь?» – ветер дает знать о себе издалека, он гудит, мелодично и ровно, одной нотой на виолончели, он занимает собою все вокруг, он входит в каждое сердце, он стремится поселиться там, сделать кровь свежей, яркой, насыщенной – и вместе с тем он несет с гор, из тайги, с угоров древнюю свободу, великую горечь, пыль тысячелетий, нечто непостижимое, такое, что не хватит барахла слов, чтобы вполне описать эту бездну. И бездна эта вживается в русскую душу, в душу бурятскую, и она – священная черная дыра, где пропадает весь свет, сколько его туда ни лей, она может поглотить звезды, эта тьма глубокая, и она смотрит на тебя из озера глазами нерпы, которая выныривает у метеостанции.