Цитаты из книги Темные проемы. Тайные дела

Люди хотят сна так же, как и любви, или того, что они называют весельем, или даже смерти.

Маргарет рискнула преодолеть культурный барьер и купить себе пару строгих зеленых бриджей – темных, как хвойные деревья, – а также рубашку цвета кофе, светло-зеленый анорак и пару крепких башмаков. По английским меркам она явно была старовата для таких нарядов – но Маргарет решила, что в эти два дня сменит британский стандарт на лесной, при котором лишь скалам да рощам будет дозволено судить ее внешний вид.

– Не сходи с тропы, – предупредила ее одна из шведок и, фыркнув, добавила: – Твои прекрасные голые ноги провалятся в топь по щиколотку, если свернешь не туда.

Маргарет подумала, что шведка преувеличивает, но ей все же показалось странным, что от женщин требовалось украшать себя в первую очередь как эротический объект – даже в самых неподходящих условиях, даже после сорока, даже когда у мужчин вроде Генри из головы улетучивается всякая эротика (уж точно – когда дело касается законной супруги).

В городе имелись все удобства, но они напоминали удобства авиабазы накануне войны не на жизнь, а на смерть.

В среде более состоятельных шведов бытовала могучая, неутомимая круглосуточная учтивость, от которой она совершенно отвыкла – и от которой к концу недели устала до чертиков, хотя и не признавалась в этом даже самой себе.

Если что-то пугает тебя, значит это почти наверняка – правда.

Слово неизреченное – весомее слова озвученного. Так и непризнанная враждебность может протекать горше открытой войны.

Хоть внешность женщины и волнует мужчину больше всего, чем больше она прихорашивается ради него, тем сильнее в итоге ему плевать.

Лучше знать, чем не знать.

Сестры плохо уживались друг с другом, и все их общение сводилось то к насмешкам, а то и к унижениям.

Крупные узловатые рыбы и бледные серые и розовые змееподобные создания изощренной формы плавали там, где вода была прозрачнее, а порой будто устраивали вокруг гондолы игру в пятнашки, время от времени выныривая в верхний мир с сосущим звуком. Морская гниль, постоянно прираставшая, раскинула в воде обширную ловчую сеть.

Ферн даже порадовался тому, что моторные суда замедляют продвижение гондолы – обо всем прочем пусть заботится черный, как ночь, рулевой; непросто ему придется – но кому в современной Венеции нынче легко?

– О, представляю себе, – отозвался Ферн, на деле не вполне представляя.

Гондолы, чьей сильной стороной не выступает более функциональность, не особо хороши, если рядом с тобой нет любимой.

Венеция коварно вычленяла и подсвечивала наихудшее из мира древнего и современного. Венецианский сокол с ходом лет деградировал в грифа; гриф облез до побирающейся падалью вороны.

Он-то по наивности и неопытности ожидал застать город полупустым – а окунулся в кишащее сентиментальными самодовольными филистерами море.

Женщины, пройдя несколько сотен ярдов, снимали туфли и вытягивали натруженные ноги, как-то по-дилетантски, неуверенно, примеряя маску наслаждения этим моментом; если ты не почувствуешь себя живой в Венеции, то где же? – читалось на их лицах. Некоторые способны на это и у себя дома, мысленно отвечал им Ферн, а большинство – уже нигде. Мужчины, напротив, по большей части даже и не притворялись – кто-то открыто скучал, кто-то закипал желчью и раздражением, у кого-то был на редкость отупевший вид.

Путь без цели – что труд без плодов.