На маяк

то что чувствуешь - невозможно сказать словами.

Одиночество позволяет все беды распутать.

И не портим ли мы, не портим ли все, вслух называя?

– Несчастное, Богом забытое место, – пробормотал он со вздохом.

Он говорит страшно грустные вещи, но странно: стоит ему такое сказать, и сразу он веселеет. Все эти фразочки – сплошная игра, думала она, ведь наговори она сама такого хоть вполовину, она бы давно уж пустила себе пулю в лоб.

Всё ей так отчётливо, так повклительно виделось, пока она смотрела. Но стоило взять в руки кисть - и куда что девалось. В этот-то зазор между картиной и холстом и втискивались те бесы, которые то и дело чуть до слёз не доводили её, делая переход от замысла к использованию не менее жутким, чем для ребенка переход в темноте. <...>
И ещё, когда она принималась писать, на неё, холодя, отврезляя, накатывало другое: бездарь, ни на что не годна. .

Звезды в её глазах, тайна у неё в волосах; и фиалки, и цикламены - ну что, ей-богу, за чушь ему лезет в голову? Ей же минимум пятьдесят, у неё восемь человек детей; ломкие ветки прижимая к груди и заблудших ягнят, бродит она по цветочным лугам; звезды в её глазах, в волосах её - ветер...

Попробуй они ответить «нет» , и он бы рухнул трагически в горькие воды отчаяния.

и когда она, кренясь, терла, мыла, скребла, она как рассказывала, что жизнь нам на то и дана, чтобы горе мыкать, вечно вставать на заре и плюхаться ночью в постель, вечно ворочать и прибирать то да се… Не очень-то он хорош, этот мир, за семьдесят лет уж она убедилась.

...вдруг он понял, как хрупки дружеские отношения, даже самые милые отношения. Жизнь разводит. Снова он почувствовал угрызения совести. Он сидел рядом с миссис Рэмзи, и ему решительно нечего было ей сказать.

Всегда, миссис Рэмзи знала, даже нехотя выбираешься из одиночества, ухватясь за какой-то пустяк, что-то увидев, услышав.

...он всё смотрел на неё, но взгляд теперь изменился. Ему чего-то хотелось, — хотелось того, что ей всегда так трудно было ему дать; хотелось, чтобы она сказала ему, что она его любит.

Из таких мгновений и составляется то, что навеки останется. Это останется.

"- мы гибли, каждый одинок."

Вот, она чувствовала, кладя ложку, вот он - островок тишины, какой не бывает на свете; и теперь можно было обожать (она уже всех оделила), можно было послушать, как ястреб, вдруг низринуться с высоты, кануть вниз, легко спланировать на хохот, поймать, схватить то, что в дальнем конце стола муж говорил про квадратный корень от числа тысяча двести пятьдесят три, которое ему выпало на железнодорожном билете.

Кто знает, кто мы? Что чувствуем? Кто знает, даже в минуту близости: так это знанье и есть? И не портим ли мы, - так спрашивала, наверное, миссис Рэмзи, не портим ли все, вслух его называя? Не лучше ли так-то вот помолчать?

Он подумал, что женщины - все такие; у них безнадежный туман в голове; он всегда был не в состоянии это постичь; тем не менее факт остается фактом. И с нею так было - с женой. Женщины не умеют думать четко и ясно. Но напрасно он на нее сердился; в сущности, разве ему не нравится в женщинах именно эта туманность? Она, собственно, часть их немыслимого обаянья.

у всех есть, наверное, это чувство - что наша видимость, признаки, по которым нас различают, - пустяки. А под этим - тьма; расползающаяся; бездонная: лишь время от времени мы всплываем на поверхность, и тут-то нас видят.

Русские фамилии невообразимы, сказала миссис Рэмзи.