Алиби – надежда, алиби – любовь

— Это вы сейчас о жене своей так говорите?
— Да. О жене. Теперь уже о бывшей. Ушел я. И давайте обойдемся дальше без комментариев. И так лишку разговорились. О бывших женах вообще нельзя говорить плохо. О них лучше или хорошо, или никак.
— Как о покойниках, что ли? Ну, вы даете… И вообще, что в такой шкатулке плохого? Просто в семье должен быть кто-то лидером… Наверное, по этому принципу нормальная семья и складывается? Кто-то из пары должен посадить себя добровольно в чью-то шкатулку? Я вот себя добровольно посадила. И не моя вина, что так все вышло.
— Нет, Надежда. Наверное, это не семья, это уже другое что-то. Я и сам еще не разобрался. Одно только понял: привлекательность сама по себе — штука очень опасная. В чем бы она ни выражалась. Хоть в красоте, хоть в другом каком качестве…
— … Или в мужской трезвости, например… А что? Тоже привлекательное качество… — задумчиво произнесла Надежда, тихо его перебив, отчего он посмотрел на нее удивленно и замолчал. Потом, будто спохватившись, заговорил снова:
— Ну да. Ну да. Может быть. Вполне может быть. Так вот, что я хотел сказать… За этой вот привлекательностью порой идешь и сам себя теряешь. Одному только глазу, который все падает и падает на что-то, доверять совсем нельзя. В любом случае надо самим собой оставаться. Только тогда имеет смысл мужчине и женщине вместе жить.

— Ну, война вам эта зачем? Так сильна потребность в худобе-стройности?
— Да нет, в общем… Я раньше вообще полной девушкой была, и меня это нисколько не напрягало… Жила и жила, себя не истязая, человеком себя чувствовала…
— А потом что случилось?
— А потом пора пришла в люди выходить! Замуж то есть. А вашему же глазу мужицкому только худобу-стройность подавай, на остальное он глядеть не желает, подлым образом отворачивается…
— Да ну, чушь какая!
— И ничего не чушь! Вы вот сами, положа руку на сердце, скажите — ведь никогда бы внимания не обратили на полноватую девушку?
— Не знаю, — пожал плечами Саша, — как-то не думал об этом…
— Да потому и не думали, что и впрямь внимания не обращали. Зачем? Глаз ведь только на красивом останавливается. На привлекательном, худом, стройном. Ваша Алиса наверняка такая?
— Да, она очень такая… привлекательная. Очень необычная. Не как все. Это вы правильно сказали. Такая привлекательная, что смотришь на нее и ни о чем другом уже и не думаешь. Топаешь за ней след в след, и все. И ни шагу в сторону. Потому что вроде как и причин нет особых в сторону прыгать. И красавица, и умница, и жена замечательная, и все для тебя, и все в дом, в дом…
— Ну так все правильно! Она гнездо свое вьет! Как все женщины! Потому что так надо, так природой положено. И я вот также пыталась… Тоже изо всех сил старалась быть и умницей, и красавицей, и чтоб все в дом. А от меня муж ушел. Почему? Чего вам еще надо-то?
— Да ничего! Провались оно, это ваше гнездо, знаете куда? — вдруг поднял Саша на нее сердитые потемневшие глаза. — Не надо мне такого семейного счастья! Если оно делает человека не любящим, а таким, таким…
— Каким?
— Изысканно-меркантильным, вот каким!
— Ой, боже мой, какие мы нежные! А что в том плохого, когда человек для семьи старается? Да пусть он при этом хоть каким будет! Семья — это вам не просто любовь-морковь, это все намного сложнее. Тут уже не про любовь, тут про терпимость говорить надо. А как вы хотели? Это ж работа, это тяжкий труд во благо…
— А не хочу тяжкого труда во благо. Какой в этом смысл? Зачем жить рядом с человеком, у которого вместо души — хитрая шкатулка для складирования накопленного? Конечно, вроде и ты ничем не обижен, и тебе выдается из этой шкатулки все, что полагается, по полному списку жизненных удовольствий. И сам ты в этой шкатулке вместе с потрохами сидишь. И снаружи тоже все красиво — и шкатулка, и ее хозяйка… А только нельзя прожить всю жизнь, будучи чужой собственностью. С поводком на шее. Нельзя, чтоб тобой просто пользовались. Хотя и можно, наверное… Только я не могу.

… Как будто ты уродина какая, или дура набитая, чтоб тебя пристраивать за непьющего-положительного надо было.
— Так он и в самом деле непьющий, Вет. И положительный. Сейчас таких днем с огнем…
— Да, Надь. Наверное. Ты права — ни днем, ни с огнем. Только мне иногда кажется, что нормальных счастливых баб на свете уже не осталось. Все какие-то… пришибленные. Или страхом припыленные. На иную посмотришь — вроде вся из себя гордо-самостоятельная, а внутри все равно пришибленная! Одних, как тебя вот, с детства сломали, других, как меня, потом предали. Третьим просто не везет. Четвертые счастливыми притворяются, чтоб выскочить из этого нехорошего фона. А счастливых, просто так любимых и любящих, нет! Просто нет и все!
— Нет, Ветка, не права ты. Каждая из нас по-своему счастлива. Просто женское счастье — оно такое всегда хрупкое, ранимое… Ради него все время чем-то жертвовать приходится.
— Чем это? Собой, что ли?
Ну да… Может, и собой…
— А не слишком ли дорого это — собой жертвовать? Вот Витя твой принял твою жертву, сломал тебя, подстроил под себя полностью, и дальше что?
— А что дальше?
— А ничего! Неинтересно ему стало, вот что! Пока ломал-переделывал, увлекался процессом, а потом просто неинтересно стало! Не влюбляются в жизни Пигмалионы в Галатей, неправда все это! Они просто их бросают, и все. Неинтересно им…

— Прав, конечно, — подал голос из коридора Саша. Зайдя на кухню и усевшись на свое прежнее место, помотал мокрой головой из стороны в сторону, потом в упор уставился на Надю, помолчал немного. — Ты и сама понимаешь, что я прав. Нельзя так себя унижать. Надо выдирать себя из собственного рабства, а не искать ему всяческие оправдания. Иначе прорастешь в нем корнями, потом не выберешься.
— Ну почему — рабство? — Тихо-виновато возразила ему Надежда. — Это не рабство, это семья. Это терпение, это мудрость, в конце концов. Многие так живут. Да все почти!
— Ага. Многие вот так и убеждают себя, попадая в рабство. Еще и алиби себе для успокоения придумывают — любовь, мол. Если, мол, любишь — все вытерпишь. А только любовью в таких отношениях и не пахнет. Нету ее. Кураж власти есть, унижение есть, а любви — нету. Хотя внешне все красиво бывает — ни к чему не придерешься. Заботятся о тебе усиленно, целуют-обнимают, милым-дорогим через каждое слово называют…
— … Птичьи перышки себе, идеально-трезвому, милостиво почистить разрешают… — вставила свое ироничное слово и Ветка, стрельнув хитрым глазом в Надю. — А почему бы и нет? Почему бы и не потешиться, не полюбоваться своими сомнительными достоинствами? Очень же удобно! Да и приятно, наверное, когда по твоей дурацкой прихоти женщина себя голодовкой изводит, по салонам бегает, чтоб сделать из себя глупую куклу Барби. А когда захочется — и пнуть ее можно, к другой уйти. Но так, чтоб обратно ждала, чтоб волновалась, придет-не придет…
— Ну хватит! — рассердилась Надежда, стукнув ладошкой об стол. — Чего ты несешь такое, Ветка? Хватит!
— Чего, чего… Правду тебе несу, вот чего. А самое противное, Надя, знаешь в чем? Он ведь к тебе действительно вернется скоро. Вот увидишь — обязательно вернется. Потому что он слабый и злой, ему рабыня нужна. Кураж нужен. Саша прав…

— Надьк, смотри, а он ничего себе, — тихо проговорила Ветка, разглядывая незадачливого ночного постояльца. — Уж по крайней мере, посимпатичнее твоего Витеньки будет…
— Это ты к чему сейчас сказала? — сердито на нее уставясь, проговорила Надя. — Тебя послушаешь, так мой Витя хуже всякого первого встречного пропойцы!
Ветка и в самом деле Витю недолюбливала. Говорила, он ей мужа ее подлеца напоминает, и поведением, и внешностью. И следуя этим аналогиям, предрекала Наде от ее замужества всяческие неприятности. Нет, не была она вовсе по-женски завистлива, просто за подругу так переживала. Чуялось ей везде предательство, и все тут.
— Да нет, он не хуже. Просто… Просто иногда мне кажется, что лучше бы уж твой Витя пьянствовал слегка…
— Ну уж нет, дорогая! Я этого удовольствия в детстве поимела столько, что на всю оставшуюся жизнь хватит! Насмотрелась на пьяного папеньку…
— Так в том собака твоя и зарыта, Надька… — тихо пробурчала Ветка, будто и не возражая даже, а беседуя так просто, сама с собой. — Для тебя теперь каждый непьющий мужик — идеал божественный, святой архангел… А что у этого идеала за сущность, тебе вообще фиолетово… Вот где он теперь, идеал твой? Ночь на дворе! Ты знаешь, где он и с кем сейчас?
— Нет, Ветка, не знаю… — грустно подтвердила Надя. — Да и знать как-то не хочу! Вернее, будто бы не хочу…
— Вернее, тебе надо сделать вид, что ты знать не хочешь. Прикрыться надо трусливым юмором со скалкой в руках, да? Такой вот декоративной женской мудростью? Вроде того — смотри я простая какая, любящая да смешливая, ничегошеньки не понимающая добрая женушка…

Надо же, а ей и в голову не могло прийти раньше, как это здорово — топать пешком по майским темно-сиреневым сумеркам, просто держась за руки. С Витей они так никогда не ходили. Даже и представить такое себе нельзя — с Витей, и вдруг за руки, да еще и пешком… Не ходили они так и в те даже времена, в те одинаково и романтически для всех протекающие первые дни знакомства, дни радостного друг друга узнавания, когда от каждого взгляда, каждого прикосновения улетает куда-то душа свободной и счастливой, не думающей пока ни о каком гнезде птицей. В те дни, с Витей, одна ее только мысль занимала — женится он потом на ней или нет. Мысль эта, изо всех сил подогреваемая еще и мамиными нетерпеливыми пожеланиями, постепенно переросла потом в навязчивую идею, в стремление, в самоцель. Потому что Витя был тот самый. Которого мама для нее высмотрела методом жениховской отбраковки. Она ж тогда не знала, какое это счастье — идти и идти рука в руке, плыть себе по сиреневым теплым сумеркам. Совершенно бездумно плыть, ни вперед не заглядывая, ни назад не оборачиваясь. И не беспокоиться, как ты в этот момент выглядишь, и какое у тебя лицо — умное или глупое, и какие у тебя волосы — хорошие или тоненькие-плохенькие, и какая у тебя в этот момент фигура-талия. А может, и знала она про это счастье, да забыла, выбросила для удобства из памяти…
Да, это хорошо, наверное, когда человек стремится свить свое собственное гнездо. Эта потребность в каждом заложена, будь то мужчина или женщина — не важно. Чтоб шел рядом с тобой надежный сотоварищ, надежда твоя и опора. И вроде как не задаешься и вопросом, любишь ты его или нет. Любовь — она ж дело десятое и ненадежное, она хлопотна и капризна, и подвести может в самый ответственный момент. А гнездо — это навсегда. Испокон веков так было, что в этом такого плохого? Просто надо убедить себя, что так надо, что у всех так. И действительно ведь многие себя убеждают, и лгут самим себе. Лгут в течение долгих замужних и женатых своих лет. И судьба, казалось бы, с этим враньем мирится, терпит смиренно. А потом вдруг ни с того ни с сего спохватится и сунет в руки чего-нибудь совершенно нелепое, твою дальнейшую жизнь фатально определяющее. Скалку, например. И тут же начинается обратный и необратимый уже отсчет в другое время, в счастливое. Потому что, оказывается, человеку не только гнездо свое нужно, ему еще и счастья да любви целую кучу подавай. Он же не птица, он же человек все-таки…

Когда бабе кажется, что она в отношении своих деток подвиг совершает, ей все время обратная отдача от них требуется, понимаешь? В виде их счастья. Чтоб были обязательно счастливы, и все тут! А иначе и смысла в этом подвиге никакого вроде бы нет. И в своей самоотдаче тоже. И я, наверное, такой вот ошибкой грешна. А они, дети, собственного счастья хотят, тебя и не спрашивают…
— Ну да, наверное… — вздохнув, эхом откликнулась Надежда. — Только не все. Некоторые все-таки спрашивают. Как я, например. То всегда делала, чего мама моя от меня хотела. Только все равно ничего хорошего из этого не получилось…

— Не, мне не смешно, Надь. Наверное, я просто тебе завидую так. Счастливая ты. Ко мне-то уж точно никто уже на ужин никогда не придет. Хоть зазовись.
— Почему ты так думаешь?
— Да потому! Вот он, мой ужин сидит, твою еду дорогую за обе щеки кушает, — мотнула она головой в сторону Артемки, с аппетитом уплетающего салат с королевскими креветками, вынужденно и щедро сдобренный шампанским из Сашиного бокала. — А завтрак мой клубничку с удовольствием распробовал… Да, Машенька? — заглянула Ветка улыбчиво в перемазанную красным соком мордашку. — А нам и не надо никого… Мы сами себе и обед, и завтрак, и ужин…
— Вет, не говори так. Все у тебя еще будет. Чего ты!
— Конечно, будет. А как же. Главное, верить надо. Всю жизнь верить и ждать. Как твоя мама говорит? Хорошую невесту и на печи найдут? Эх, жаль, печи у меня в квартире нет. А то бы меня точно, вот обязательно даже нашли бы…
— Да перестань! Грустный какой-то у тебя сегодня юмор.
— Ладно, перестала. Так из-за чего, говоришь, твой кавалер на тебя обиделся?
— Да у нас тут спор с ним небольшой вышел. Он считает, что безответная мазохистская любовь — это так, пустяки для человека. И не может быть мотивом для убийства при стечении определенных обстоятельств.
— Ого! Ничего себе темочка для романтического ужина! Безответная любовь, убийство… Ты, что ль, такой разговор затеяла?
— Ну да, я.
— Что ж, с тебя станется. Ты ж не женщина, ты юрист!
— Да, юрист! И при чем здесь женщина — не женщина, когда человека так грубо под статью подвести хотели?
— Да дура ты, Надька, а не юрист… Вместо того чтоб мужику глазки строить, она с ним про убийство говорит… Он что, для этого к тебе в гости шел, что ли?
— А для чего?
— Ой, мама, не могу… — закатила под потолок глаза Ветка. — Что ж тебя так в крайности все время заносит, подруга? К одному она пыльным ковриком под ноги бросается, перышки ему чистит, а к другому с расследованиями дурацкими лезет… Ему твои расследования, знаешь, вообще по фигу! Он же так смотрел на тебя вчера…
— Как? Как смотрел?
— Да с интересом, вот как! Совсем не так, как на следователей там всяких смотрят! А ты — убийство… Во идиотка! Да от этого любой сбежит, ты что!
— Вет, а если без шуток, вот ты сама как считаешь, можно убить, чтоб чужую любовь выслужить?
— О господи, хоть гол на голове теши… — вздохнув, махнула в ее сторону Ветка и задумчиво откусила от большого краснобокого яблока. — Ей про Фому, а она все про Ерему…
— Ну, все-таки!
— Не знаю, Надь, — очень серьезно ответила вдруг Ветка. — Я ничью любовь никогда не выслуживала. Я честно мужа своего любила, и все. Хотя, может, и надо было как-то ее выслуживать, любовь эту. Сейчас бы, может, не жила матерью-одиночкой в квадрате…
— А я вот все время выслуживала, Вет. Сколько с Витей жила, столько и выслуживала. И на убийство ради этой любви пошла.
— Ты чего несешь? Какое убийство? — оторопело уставилась на Надежду подруга. Глаза ее округлились удивленными блюдцами, и рука с надкушенным яблоком застыла на полпути к месту назначения.
— Ребенка моего убийство. Я ведь недавно аборт сделала. Витя так хотел. — Тихо и горестно покаялась Надя.
— Вот сволочь… — возмущенно, но не без некоторого все же облегчения выдохнула Ветка, одновременно стрельнув взглядом в Артемку.
— Ну почему он — сволочь? Он никого не убивал. Это я сама. Испугалась, что он меня бросит, если по-своему сделаю. А он все равно бросил. Так что убийство меня не спасло.