Мы

Чулки - брошены у меня на столе, на раскрытой (193-й) странице моих записей. Второпях я задел рукопись, страницы рассыпались, и никак не сложить по порядку, а главное - если и сложить, все равно не будет настоящего порядка, все равно - останутся какие-то пороги, ямы, иксы.

...секундная скорость языка всегда должна быть немного меньше скорости секундной мысли, а уже никак не наоборот.

Опять опустила глаза в письмо - и что там у ней внутри за опущенными шторами? Что она скажет - что сделает через секунду? Как это узнать, вычислить, когда вся она - оттуда, из дикой, древней страны снов.
Я молча смотрел на нее. Ребра - железные прутья - тесно...

Много невероятного мне приходилось читать и слышать о тех временах, когда люди еще жили в свободном, то есть неорганизованном, диком состоянии.

Строить государство на совершенно неучитываемых случайности, вслепую - что может быть бессмысленней?

Мы любим - только такое вот, стерильные, безукоризненное небо.

Ведь нет такого ледокола, какой мог бы взломать прозрачнейший и прочнейший хрусталь нашей жизни.

Ночью - нумера обязаны спать; это обязанность - такая же, как работа днём. Это необходимо, чтобы работать днём. Не спать ночью - преступно...

Знание выше это самое - трусость.

Но мы-то знаем, что сны - это серьёзная психическая болезнь.

Вдруг телефонный звонок, голос — длинная, медленная игла в сердце.

сквозь стеклянные стены дома – ветреный, лихорадочно-розовый, тревожный закат.

я увидел: у старухиных ног – куст серебристо-горькой полыни, полынь протянула ветку на руку старухе, старуха поглаживает ветку, на коленях у ней – от солнца желтая полоса. и на один миг: я, солнце, старуха, полынь, желтые глаза – мы все одно, мы прочно связаны какими-то жилками, и по жилкам – одна общая, буйная, великолепная кровь…

...вся жизнь у них была вот такая ужасная карусель: зеленое – оранжевое – Будда – сок.

образовалась душа

...вдохновение- неизвестная форма эпилепсии

...когда все ушли и лежишь один, больной, и так ясно слышишь отчетливое металлическое постукивание мыслей.
***

лингва, а еще вкусный эллипсис и парцелляция.

О лежала. Я медленно целовал ее. Я целовал эту наивную пухлую складочку на запястье, синие глаза были закрыты, розовый полумесяц медленно расцветал, распускался — и я целовал ее всю.

Вдруг ясно чувствую: до чего все опустошено, отдано. Не могу, нельзя. Надо — и нельзя. Губы у меня сразу остыли…

О взглянула на R; ясно, кругло взглянула на меня, щеки чуть-чуть окрасились нежным, волнующим цветом наших талонов.

Здесь мы были привязаны к столам и подвергнуты Великой Операции.
На другой день я, Д-503, явился к Благодетелю и рассказал ему все, что мне известно о врагах счастья. Почему раньше это могло мне казаться трудным? Непонятно. Единственное объяснение: прежняя моя болезнь (душа).

Против... В День Единогласия - против? Мне за них стыдно, больно, страшно. А впрочем, кто "они"? И кто я сам: "они" или "мы" - разве я - знаю?