Вавилонская башня

Моя настоящая жизнь проходила в черновиках.

Кто убоится языка и рук человеческих, узрит языки пожара и клещи палача.

Запрещая и подменяя слова, выражающие нашу телесную суть, мы играем с огнём.

Фредерика думает: я слишком лёгкая, слишком тонкая, я для них не имею веса.

— Это потрясающе.
— Что именно?
— Ваш британский ритуал принятия решений. За чаем с печенюшками.

Им от меня нужна одна удачная строка. Прямая линия. А я не линия, я – клубок каракулей.

Небо похоже на золотой луг, кишащий багряными змеями, на огромный веер серебряных листьев; оно – цвета индиго и подсвечено оранжевым и светло-коричневым, охряным и алым.

— Я хочу и дальше верить в здравый смысл, в то, что он всегда возобладает.
— Ну, вокруг подтверждений этому мало.
— Мало. Согласен.

Да, именно знать, а не слиться с другим, – от этой мысли немного щемило... щемит и сейчас. Я – это я.

Бывают книги, от которых саднит.

Роман – это как будто вязание из длинной словесной нити: где-то вязка плотнее, где-то ажурнее.

Она идёт, мучаясь от боли, а воображение рисует ей другую Фредерику, юную, – как она летит словно на крыльях навстречу радостной свободе.

Я по-прежнему мчусь, оседлав двух коней сразу – оба устремлены к звёздам, – но твержу себе: так продолжаться не может: ох, и полечу кубарём в своём розовом мишурном наряде на опилки арены, да простится мне эта смена метафоры.

Человечество в большинстве своём ходит по хрупкой кровле над бездной, и каждый знает, что она зияет по нему.

Мы существа разумные, но нам не хватает разума обуздать собственный разум.

Голос у неё домашний, как гренки с мёдом.

Мерным шагом ступает он по опавшей хвое и мягкому тлену. Деревья потом ему вспомнятся по запавшим в душу образам, а образы подскажет память о деревьях. Разуму любая работа под силу, думает Хью Роуз. Но почему именно эта работа выходит у разума такой отменной, такой роскошной?

Дрозд выводит свою незамысловатую призывную трель. Стоит на камне, который мы назвали наковаленкой или алтарём, и повторяет. Почему эта трель нам так по душе?

Я начал писать, чтобы уйти от необходимости жить, и обнаружил, что воображае­мая жизнь гораздо богаче.

Возможен ли вообще в искусстве «серьезный нравственный посыл»? Искусство трогает душу, отвращает, раду­ет, смешит, повергает в отчаянье...