Сад

Радович с детства привык видеть, а не обладать, и видеть было куда большее наслаждение.

Желать по-настоящему можно было только невозможного.

Конечно, Мейзель знал, что рано или поздно она выйдет замуж. Знал и хотел этого – не блестящей партии, просто – хорошего брака, дружеского, детного, теплого, которого желал бы и самому себе. Два сильных взрослых человека, честно идущих по направлению к смерти. Рука об руку. Нога в ногу. Каждый старается, чтобы другому было хоть немного легче на этом пути.

Материнство калечило женщин страшнее, чем мужчин война. Вынашивание младенца, роды, кормление – всё это было громадной, непосильной работой, и Мейзель не раз видел, как работа эта стремительно оглупляет женщин – и богатых, и бедных. Любых. Их разум был странным образом связан с маткой, хотя Мейзель так и не понял, как именно.

Ради лошадей надо было пожертвовать садом. И она пожертвовала.

Забрать ее с собой. Выкупить. Жениться. Умереть от счастья. Прямо сейчас. На ней. Ради нее.

Вкусно пахло дымом — печным, угольным, и Радович с удовольствием прибавил к этому еще и свой дымок — папиросный.

Что там Шамиль и покорение Кавказа по сравнению с этой женщиной, что сидит на смятой постели, и смеётся, и ест ржаной хлеб и холодное мясо, которые он сам украл для неё, сам добыл - своими руками...

Дай мне детей, а если не так, я умираю.

Самодержавие ненавидел, а снег любил.