Surnud hinged

Всё думаешь - с завтрашнего дни начнёшь новую жизнь, с завтрашнего дни примешься за всё как следует, с завтрашнего дни сядешь на диету, ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься, что только хлопаешь глазами и язык не ворочается, как сова сидишь, глядя на всех, - право и эдак всё.

Но когда все эти невзгоды станут тебя ломать...сгрустнётся, поневоле сгрустнётся...

У тебя...добрейшая душа и редкое сердце, но ты поступаешь так, что иной подумает о тебе совсем другое.

Рассказывать не будут напрасно.

На терпенье, можно сказать, вырос, терпеньем воспоен, терпеньем спеленат, и сам, так сказать, не что другое, как одно терпенье. А уж сколько претерпел от врагов, так ни слова, ни краски не сумеют передать.

То садился он на диван, то подходил к окну, то принимался за книгу, то хотел мыслить, - безуспешное хотенье! - мысль не лезла к нему в голову. То старался ни о чём не мыслить - безуспешное старание! - отрывки чего-то похожего на мысли, концы и хвостики мыслей лезли и отовсюду наклёвывались к нему в голову.

Но гнев бывал у неё только тогда, когда она слышала о какой бы то ни было несправедливости или жестоком поступке с кем бы то ни было. Но как вдруг исчезнул бы этот гнев, если бы она увидела в несчастии того самого, на кого гневалась, как бы вдруг бросила она ему свой кошелёк, не размышляя, умно ли это или глупо, и разорвала на себе платье для перевязки, если б он был ранен!

...Противной и гадкой казалась ему жизнь его.

...У молодости есть будущее.

Что ж делать, если такого свойства сочинитель и так уже заболел он сам собственным несовершенством, и так уже устроен талант его, чтобы изображать ему бедность нашей жизни, выкапывая людей из глуши, из отдалённых закоулков государства! И вот опять попали мы в глушь, опять наткнулись на закоулок.

...Зачем же быть так строгу к другим?

Ну да ведь дан человеку на что-нибудь ум.

...Если в голову ему западала какая-нибудь мысль, то она там была всё равно что железный гвоздь: ничем нельзя было её оттуда вытеребить.

Ничего не было в нём ровно: ни злодейского, ни доброго, и что-то страшное являлось в сем отсутствии всего.

Всему свой черёд и место и время!

С каким-то неопределённым чувством глядел он на домы, стены, забор и улицы, которые также с своей стороны, как будто подскакивая, медленно уходили назад и которые, бог знает, судила ли ему участь увидеть ещё когда-либо в продолжение своей жизни.

Но всему бывает конец...

Неприятно, смутно было у него на сердце, какая-то тягостная пустота оставалась там.

Грозна, страшна грядущая впереди старость, и ничего не отдаёт назад и обратно!

Но странен человек: его огорчало сильно нерасположение тех самых, которых он не уважал и насчёт которых отзывался резко, понося их суетность и наряды.