Мастер осенних листьев

В кружке храни жажду. В очаге – тепло. В оконной раме – ветер. Ну а в пироге, конечно, праздник. В свече – надежду. В платке – веселье. В листьях – осень.

— Нельзя бежать впереди ветра, — объяснила женщина. — Сначала — ветер, потом — листья, потом — ты.

У нас, мастеров, ходит поверье, что во всяком лесу есть самый важный лист. Найдешь его, и лес тебе подчинится, откроет все тайны, пропоет все звуки, научит летать и прятаться, укроет и защитит.

Он видел смерть и сам был смертью для кого-то. Это очень изменило его, как меняет всякого. Лук – это горечь потери, и весь мир для него теперь имеет оттенок горечи. Даже ты. Одуванчик – это легкость. Но эта не та легкость, что позволяет не замечать неудачи. Это легкость, с которой можно творить страшные вещи. Легкость не принимать ничего близко к своему сердцу. Ни чужую привязанность, ни чужие любовь или горе.

–А насчёт того, зачем это все, – помолчав, проговорила Унисса, – есть много ответов. Какой ты выберешь, такой и будет верный. Иногда всё случается, потому что случается. И ты здесь потому, что ничего другого произойти с тобой не могло. Я думаю, и твои родители, и прочие понимают это лучше тебя.

– Быть мастером очень непросто, – сказала Унисса тихо, – но листья – это как дети, они продолжение твоих рук, часть твоей души, крови, жизни. Ты можешь злиться на них, спорить с ними, призывать к порядку, но ненавидеть…

От слов мастера Эльга ощутила, как у нее начинают гореть уши.

– Это как ненавидеть свои пальцы. Свой рот, – продолжила Унисса, – сердце, нос, брови. Дом, родных.

Букеты из сильных человеческих чувств выходили бы жутковатые. Ими или обжечься можно, или заболеть.

– Так можно навсегда потерять мастерство. Ложь из пальцев проползет в душу, и ты перестанешь видеть мир таким, какой он есть.

– А каким буду видеть?

– Искаженным. Мертвым. И останется у тебя одна дорога – в Серые Земли.

– Лекарь лечит тела человеческие, – говорила мастер, утверждая в ногах свой сак, – а мастер листьев смотрит в душу. Ты должна не просто увидеть человека, ты должна понять, как ему помочь, где срезать черенок, где сложить вдвое, где завернуть край. В человеке не один слой листьев, а два, а то и три, сокровенное он прячет, иногда это мечта, иногда – стыд, иногда – жаркое желание.

– Я вам что, лист в мешке?

– Именно. И лист живой, а не мертвый!

– Это будет как карта?

– Да, большая и не очень точная, но нам очень точная и не нужна.

– А потом?

– Суп с горьким листом, – сказала Унисса, щелкнув девочку по носу.

Есть хочешь?

Эльга кивнула.

– Очень.

– Ну да, листьями сыт не будешь.

– Но почему все так? – сквозь слезы произнесла Эльга.

– Потому что это жизнь, – сказала Унисса. – Она не всегда весела и справедлива и очень часто тяжела.

– А я не хочу!

– Кто ж этого хочет?

Девочка подняла голову.

– Вы!

– И еще обижаешься на дурочку, – улыбнулась мастер.

– Просто…

Это, конечно, с ума сойти – все время работать с листьями. Жить с листьями, спать с листьями. Даже, наверное, разговаривать с листьями. Как вам спалось, осиновый? Дуб, хватит уже липнуть к липе! Есть ли свежие новости, тысячелетник?

Все ответы – в твоей голове. Думай, – сказала мастер и отвернулась к противоположной стене.

– Долгой жизни! Светлой радости!

Листья зашуршали в ладонях. Мы готовы, хозяйка. Мы здесь. Мы – твои крылья, твои слезы, твоя жизнь.

Мурашки рассыпались по рукам, по лопаткам, от шеи к затылку – неужели это я? Это я – виновница? Может ли такое быть? Я же просто работаю с листьями.

И комок стоял в горле, не таял.

Чужая радость вспыхивала, накрывала с головой, заставляя испытывать какой-то даже внутренний стыд.

Правда, потом это чувство ушло. Как и мурашки.

— А можно сделать букет из времени? — спросила она.
— Он будет горький, — сказала Унисса.
— Как из осота?
— Скорее, как из полыни, — мастер накрыла Эльгу одеялом. — Букет из времени всегда горек.