Путь Сумеречницы

Слабость показывать нельзя – ни высокородным, ни даже простолюдинам. Первые за слабость готовы были сожрать, а вторые презирали. Жалость делала мужчину ничтожным. Подыхать лучше одному.

Только рядом с самыми близкими во всем свете людьми можно позволить себе быть искренними, – в чем-то Вей прав. Слабость была равносильна смерти. Надо научиться жить одной, быть самостоятельной и самодостаточной, потому что только это защитит от Странников и подобных им тварей. А искренность оставить для брата.

Люди куда злее любого демона. Стоит проявить хоть каплю слабости, высказать вслух сомнения в себе или досаду, как на тебя накинутся и раздерут в клочья, думая о тебе самое худшее и приписывая собственные пороки. Молчи и улыбайся всегда, даже если душа истекает кровью.

Меня готовили к свадьбе по старым, давно забытым обрядам: выкупали в отваре ромашки и полыни, одели в простое платье из белёного льна, распустили волосы и возложили на голову венок из кувшинок. Рядом были только незамужние девушки: на праздниках юности старости не место. С танцами и песнями меня провожали в священную дубраву, где уже ждал жених со свитой.

– Видишь, иногда принцессы выходят за простых охотников, – шепнула Лайсве и, смутившись, отвернулась.

– У демонов все не как у людей, – усмехнулся Микаш.

Быть героем невыносимо тяжело. Нельзя ни на мгновение расслабиться, иначе все поймут, что ты такая же потерянная душа, у которой нет дома

Кому какое дело, что будет после смерти? Я хочу жить ярче, чем звезды

Знаю я её. Это с виду она телёнок большеглазый, а на деле сумасбродка ещё та. С детства было, как стукнет в голову блажь, так уже ни няньки, ни даже папенька отговорить не смогут. Всё по-своему сделает.

Зрение меркло. Звуки отдалились за грань. Он и сам был уже где-то вблизи неё. Истирались имена братьев, матери, жены, его собственное. Лица уходили в забвение. Манящее безмятежной синевой небо забирало боль от раны, горечь предательства и тоску разлуки. Становилось легко, невесомо, словно корка льда покрывала его самого. Он растворялся в прозрачной дымке, становился ничем и всем, жил в каждой букашке и каждом горном исполине, слышал всё и видел всё. Почти осязаемой грезилась свобода.

В Безмирье нет ничего, кроме серых клубов предрассветного тумана. Сюда приходят умирать отжившие свою ночь сны. Эта унылая обитель и есть его усыпальница, тюрьма и царство. Властелин Ничего, живущий созерцанием чужих грёз. Что за жалкая участь!
Он безотрывно смотрел вдаль, силясь увидеть хоть что-нибудь в зыбком, плавнотекучем мареве. Но здесь всегда была лишь мёртвая пустошь. Ни звука. Звенящая тишина заглушала даже музыку сфер мироздания, усиливая ощущение полного одиночества.