Twelve Years a Slave

Около двух часов дня, после обеда, мы приступили к приготовлениям к отъезду.

В большом фургоне, запряженном четверкой лошадей и управляемом Джоном, боем Робертса, везли одеяла и провизию.

Таково генеалогическое описание рабов Эппса – то, что я узнал с их собственных слов.

Пэтси двадцать три года – она тоже с плантации Буфорда. Она не связана никакими родственными узами с остальными, но гордится тем фактом, что является отпрыском «гвинейского ниггера», привезенного на Кубу на рабовладельческом корабле и проданного Буфорду, который был владельцем ее матери.

Всех нас собирали в большой зале дома, когда Эппс возвращался из города в одном из своих «танцевальных настроений». Неважно, насколько мы были изнурены и усталы – плясать должны были все.

По прибытии к хозяину Эппсу, повинуясь его приказу, первым делом я занялся изготовлением топорища.

Существует множество иных особенностей климата, обычаев, образа жизни и труда на Юге, но предшествующий рассказ, как я полагаю, дал читателю общее представление о жизни на хлопковых плантациях Луизианы. О способе выращивания сахарного тростника и о процессе производства сахара будет упомянуто в ином месте.

За час до рассвета раздается звук рожка. Тогда рабы поднимаются, готовят себе завтрак, наполняют одну тыкву водой, в другую складывают свой обед – холодный бекон с кукурузной лепешкой – и вновь спешат в поле.

Хижина выстроена из бревен, в ней нет ни пола, ни окон. В последних совершенно нет нужды, поскольку щели между бревнами пропускают достаточно света. В ненастную погоду через них заливает дождь, делая хижину бесприютной и крайне неприятной. Грубая дверь висит на здоровенных деревянных петлях. В одном конце хижины сложен неуклюжий очаг.

Таким образом, каждый получает задание в соответствии со своими способностями, однако никто не должен приносить меньше, чем 200 фунтов хлопка. Я, поскольку всегда был неумел и неловок в этом деле, удовлетворил бы моего хозяина, принося это количество, а вот Пэтси непременно получила бы порку, если бы не принесла в два раза больше.

Пэтси, о которой я позднее еще расскажу, была известна как самая замечательная сборщица хлопка на Байю-Бёф. Она собирала его обеими руками и с такой удивительной сноровкой, что пять сотен фунтов в день были для нее не редкостью.

Вскоре после этого Тайбитс исчез из этой части страны. Впоследствии однажды – и только однажды – я мельком видел его. Это случилось за много миль от Байю-Бёф. Он сидел на пороге винной лавки низкого пошиба. Я проходил в то время вместе с партией рабов через приход Сент-Мэри.

Днем Ангел Божий, который ходит невидимый по земле, собирая свой урожай готовых отбыть душ, молчаливо вошел в хижину умирающей женщины и забрал ее оттуда. Наконец-то она стала свободной.

Некоторые плантаторы, владеющие большими хлопковыми и сахарными плантациями, не признают никаких иных работников, кроме рабынь. Среди них и Джим Бернс, живущий на северном берегу реки, напротив плантации Джона Фогамана.

В таком духе Форд увещевал Тайбитса весь оставшийся путь. Я не раскрывал рта. Когда мы добрались до плантации, они вошли в большой дом, а я ретировался в хижину Элизы. Рабы были поражены, увидев меня там, когда вернулись с поля, поскольку полагали, что я утонул.

После долгого сна я проснулся далеко за полдень, отдохнувший, но весь больной и одеревенелый.

Благословенный сон. Он равно посещает всех, нисходя, как роса небесная, на невольников и свободных. Вскоре он угнездился на моей груди, отгоняя прочь тревоги, теснившие ее, и унося меня в то сумеречное пространство, где я вновь видел лица и слышал голоса моих детей. Они, увы, уже покоились в объятиях того иного сна, от которого не восстали бы никогда (хоть в часы бодрствования я и знал, что это не так).

Со временем солнце село, и вечерние сумерки стали постепенно окутывать огромное болото мантией темноты.

Прежде чем ступить в глинистый бочажок, я тыкал в воду палкой. Если в воде было заметно какое-то движение, я обходил это место, если нет – отваживался пересечь его вброд.