Rebecca

Максим улыбнулся мне, поднеся ко рту чашку чая, затем протянул руку за газетой, лежавшей на кресле. Улыбка должна была вознаградить меня. Как Джеспера — если погладить его по голове. Хороший пес, хороший… А ну, на место, и больше меня не тревожь.

В распустившейся розе есть что-то неряшливое, что-то грубое и вульгарное, как в толстой краснощёкой бабе с растрёпанными волосами.

-Почему ты обращаешься со мной так,точно мне шесть лет?
-А как ты хочешь, чтобы я с тобой обращался?
-Как другие мужья обращаются со своими женами.
-Колотил тебя, ты хочешь сказать?

Я знаю, что плакала той ночью, плакала горькими слезами юности, которых у меня больше нет. После двадцати лет мы уже не плачем так, зарывшись лицом в подушку. Биение пульса в висках, распухшие глаза, судорожный комок в горле. Отчаянные попытки утром скрыть следы этих слез, губка с холодной водой, примочки, одеколон, вороватый мазок пуховкой, говорящий сам за себя. И панический страх, как бы опять не заплакать, когда набухают влагой глаза и неотвратимое дрожание век вот-вот приведет к катастрофе.

В пустом доме может быть так же одиноко, как в переполненном отеле. Беда в том, что он менее безлик.

Мне так хотелось выпить чай в саду под каштаном.

Это единственная форма опьянения, привлекавшая его. Его самое раннее воспоминание — огромные букеты сирени в белых кувшинах, наполнявшие дом томительным горьким ароматом.

“я так была полна своей любовью к нему, что все видела его глазами.”