Господа Головлевы

— Очень уж много этих наук нынче развелось — поубавить бы! Наукам верят, а в Бога не верят. Даже мужики — и те в ученые норовят.

Перед таким непреоборимым пустословием оставалось только покориться.

Но молитва не обновляла его, не просветляла его чувства, не вносила никакого луча в его тусклое существование.

Она начинала плакать, плакала тяжко, с болью, плакала так, как плачет жалкая старость, у которой слезы льются точно под тяжестью кошмара.

Всякому человеку положено нести от бога крест и что это делается не без цели, ибо, не имея креста, человек забывается и впадает в разврат.

Вообще она жила, как бы не участвуя лично в жизни

Может быть, он был добр, но никому добра не сделал; может быть, был и не глуп, но во всю жизнь ни одного умного поступка не совершил. Он был гостеприимен, но никто не льстился на его гостеприимство; он охотно тратил деньги, но ни полезного, ни приятного результата от этих трат ни для кого никогда не происходило; он никого никогда не обидел, но никто этого не вменял ему в достоинство; он был честен, но не слыхали, чтоб кто-нибудь сказал: как честно поступил в таком-то случае.

– А то, что нечего мне здесь делать. Что у вас делать! Утром встать– чай пить идти, за чаем думать: вот завтракать подадут! за завтраком – вот обедать накрывать будут! за обедом – скоро ли опять чай? А потом ужинать и спать… умрешь у вас!

... как только встретит живого человека, так тотчас же начинает опутывать его целою сетью словесных обрывков, в которых ни за что уцепиться невозможно, но от которых делается невыносимо тяжело; ...

Не очень страшен, а тиранит, слов не жалеет. Словами-то он сгноить человека может.