Опавшие листья

Книг не надо «давать читать». Книга, которую «давали читать», – развратница. Она нечто потеряла от духа своего, от невинности и чистоты своей.

Чуковский был единственный, кто угадал (точнее – сумел назвать) «состав костей» во мне, натуру, кровь, темперамент. Некоторые из его определений – поразительны.

Не «мы мысли меняем как перчатки», но, увы, мысли наши изнашиваются как и перчатки. Широко. Не облегает руку. Не облегает душу. И мы не сбрасываем, а просто перестаем носить. Перестаем думать думами годичной старости.

У меня никакого нет стеснения в литературе, потому что литература есть просто мои штаны. Что есть «еще литераторы», и вообще что она объективно существует, – до этого мне никакого дела.

Чувство Родины – должно быть строго, сдержано в словах, не речисто, не болтливо, не «размахивая руками» и не выбегая вперед (чтобы показаться). Чувство Родины должно быть великим горячим молчанием.

– Какой вы хотели бы, чтобы вам поставили памятник?

– Только один: показывающим зрителю кукиш.

Достоевский – всадник в пустыне, с одним колчаном стрел. И капает кровь, куда попадет его стрела.

Из этих слов Иисуса Христа, что «нельзя разводиться мужу и жене, токмо как по вине прелюбодеяния», духовенство извлекло больше «доходов, чем из всех австралийских, и калифорнийских, и алтайских золотых россыпей.

Политическая свобода и гражданское достоинство есть именно у консерваторов, а у «оппозиции» есть только лакейская озлобленность и мука «о своем ужасном положении».

Кто не любит радости человека – не любит и самого человека.

У Пушкина даже в отрывках, мелочах, и, наконец, в зачеркнутых строках – ничего плоского или глупого... У Толстого плоских мест – множество...

Цивилизация не на улицах, цивилизация в сердце.
Т. е. корень.

Уважение к старому должно быть благочестиво, а не безумно.

Чем старее дерево, тем больше падает с него листьев.

Грусть – моя вечная гостья. <...> Она приходит вечером, в сумерки, неслышно, незаметно. Она уже тут, когда думаешь, что её нет. Теперь она, не возражая, не оспаривая, примешивает ко всему, что вы думаете, свой налёт: и этот налёт – бесконечен.

Иду. Иду. Иду... И где кончится мой путь – не знаю. И не интересуюсь. Что-то стихийное и нечеловеческое. Скорее несёт, а не иду. Ноги волочатся. И срывает меня с каждого места, где стоял.

Листья в движении, но никакого шума. Всё обрызгано дождём сквозь солнце.

Я думал, что бессмертно. И пел песни.
Теперь я знаю, что все кончится. И песня умолкла.

Государство ломает кости тому, кто перед ним не сгибается или не встречает его с любовью, как невеста жениха. Государство есть сила. Это - его главное. Поэтому единственная порочность государства - это его слабость. «Слабое государство» - contradictio in adjecto [Противоречие в определении (итал.)]. Поэтому «слабое государство» не есть уже государство, а просто нет.

Национальность для каждой нации есть рок её, судьба её; может быть, даже и чёрная. Судьба в её силе. «От Судьбы не уйдёшь»: и из «оков народа» тоже не уйдёшь.