Каждый атом

Если ты веришь человеку, то веришь целиком, во всем, а не по частям, тут верю - тут не верю.

Я иногда думаю, что жизнь похожа на бесконечный поезд, в котором у каждого есть свой вагон. Тот вагон, в котором ему лучше всего, интересней всего, удобней всего ехать. Иногда человек сразу попадает в свой вагон, иногда полжизни уходит на то, чтобы его найти. Бывает, что люди так и едут всю жизнь в чужом вагоне, кто из лени, кто из-за страха, а кто-то просто не знает, как найти свой.

Каждый, кто рисует, - художник. Это не про умение, это про желание.

Почему, почему не могло быть и дальше так? Почему он должен выбирать? Как можно заставлять его делать такой страшный, ненормальный выбор, между родителями и страной, родителями и будущим, между двумя частями на которые сейчас, сегодня или завтра, он должен разделить, разорвать себя раз и навсегда?

А теперь ее рядом не было, она отделилась, удалилась, ее словно отрезали от него, и в том месте. где раньше была она, вдруг сделалось больно и пусто.

Костя поплелся домой. Юрку было жалко, но он раздражал, он мешал быть счастливым, он был как клякса, пятно на  красиво написанной странице, которое не хочется замечать. Раздражал и сам вопрос: веришь или не веришь. Он не хотел верить, он хотел знать, но почему-то всегда получалось, что знать нельзя, только верить.

Я иногда думаю, что жизнь похожа на бесконечный поезд, в котором у каждого есть свой вагон. Тот вагон, в котором ему лучше всего, интересней всего, удобней всего ехать. Иногда человек сразу попадает в свой вагон, иногда полжизни уходит на то, чтобы его найти. Бывает, что люди так и едут всю жизнь в чужом вагоне, кто из лени, кто из-за страха, а кто-то просто не знает, как найти свой.

Это очень страшно, когда люди сами себя лишают прошлого.

Над крышами можно было различить едва светлеющий серо-синий кусочек неба, и казалось, что жизнь — там, сверху, а он — на дне, там, где жизни нет.

Но она велела рассказывать — и он рассказал. И так это было хорошо — рассказывать ей, словно невысказанное душило его, расплющивало, придавливало к земле, а с каждым произнесенным словом он распрямлялся и дышал.

— я тоже не люблю врать и делаю это только там, где это жизненно необходимо.

— То есть везде.

Ничего хорошего не оказалось в свободной взрослой жизни,о которой он так мечтал.

Надо просто вытерпеть, пережить. У нас нет настоящего, но зато есть прошлое, и его надо сохранить во имя будущего. Когда кончится это безумие, когда надо будет все строить заново – вот тогда мы и пригодимся.

Потому что власть карается таких, как мы, не за грехи, она капает нас за то, что мы - это мы.

Я живу на двадцать рублей в месяц, – сказал художник. – Говорят, что на такие деньги прожить невозможно. Но я живу, и у меня есть все, что мне нужно. Стало быть, это возможно. Все возможно. Нужно только верить. Обязательно нужно верить. Все, что происходит с мастером, отражается в работе. Каждый мазок, каждое прикосновение к картине фиксируют состояние души. Вся вещь целиком – есть фиксация интеллекта художника. Все просвечивает. Каждый атом. Стало быть, обязательно нужно верить.

До тех пор, пока ты свободен, хотя  бы относительно, хотя бы в части своих выборов, – счастье возможно. Даже когда тебя отрывают от близких, выдирают с  кровью и мясом из любимого города.

Вот и со страной так же. Рубим с запасом, чтобы зараза эта контрреволюционная глубоко не проникла. Иногда, неровен час, и невинный попадет. Жаль его, конечно, но революция мировая важнее.

И тогда я поняла: это люди жгли свои архивы, свои дневники. Каждую ночь из страха перед арестом десятки, сотни людей вокруг уничтожали память. Как это страшно, Тин-Тин. И как это глупо - думать, будто целый народ может начать жить с чистого листа.

Ученые, инженеры, философы сидят в лагерях или расстреляны. Власть, которой не требуются думающие люди, а требуются послушные, долго не протянет. Если случится война, эта власть еще на пару поколений задержится - война всегда сплачивает. А не случится - мы с тобой увидим, как все рухнет.