Космос

пот каблуки пыль домишки поля камешки собака кусты воробей дом сад рот выверт верхняя губа пансион жратва редиска ти-ри-ри губы воробей губки муж редиска рука воробей ти-ри-ри выверт редиска ти-ри-ри треугольник грабли стрелка царапина жара палочка воробей палочка губа редиска ти-ри-ри рука пальцы муж палочка ладонь дышло комбинация стук жаба воробей губы стук чайник кот крюк кот воробей палочка кот свинство или херувимство воробей кот жара рука вилка ложка экстаз палочка воробей кот губы рука коляски тряска губа хаос ксендз сутана тортик кот тортик кот берг берг берг воробей котус ти-ри-ри берг берг бемберг палочка воробей кот берг кухарка берг воробей палочка камни воробей палочка кот мед мед мед мешанина крючок рукав воробей палочка кот берг ботинок людвик палец рот берг тушеная курятина
________________________________________________________________
космос

Космос как причастие: что ж, для первого причастия всё прошло лучше некуда, учитывая, что я не очень-то усердно готовилась и из троицы Гомбрович-Шульц-Виткевич наиболее поверхностно была знакома именно с Гомбровичем. Единственное напутствие, которое могу дать непричастившимся еще его потенциальным читателям - не напутствие даже, а констатация факта: в "Космосе" вы увидите только деревья. Лес придётся додумывать самостоятельно.

Удивительно, сколько эта маленькая книга вызывает свободных ассоциаций. Причем все они если не космического размаха, то, по крайней мере, велики и весомы. Так, меня на протяжении всего "Космоса" преследовал "Взгляни на дом свой, ангел": твердящееся в первом "воробей, палочка, кот" накладывается на рефрен второго - "камень, лист, ненайденная дверь"; и так трогательно на фоне поисков Вулфа выглядят попытки героя Гомбровича прийти от частного - воробей, палочка, кот - к общему. Впрочем, рассказчик сам расписывается в своей беспомощности и чрезмерной любви к деталям, к неспособности за деревьями видеть лес (который вам придется додумывать самостоятельно). Плюс - легко диагностируемое обсессивное расстройство рассказчика; своим неврозом он заставит вас поверить в то, что возможна не только улыбка без кота, но и что свински-вывернутая губа прислуги может существовать в отсутствие самой служанки.

Вторая из свободных ассоциаций - еще крупнее и увесистее - внезапно, "Улисс". Похотливая увечность Герти Макдауэлл, похотливая увечность Катаси, - причем, что примечательно, "разврат" обеих - скорее порождение фантазии Блума и Витольда, чем факт.

Наконец, я практически уверена в том, что на известный вопрос - быть или не быть курица или яйцо "Что общего между карандашом и ботинком?" герой этого романа ответил бы: и то, и другое можно повесить.

Гомбрович и в последнем своем романе не отступает от излюбленного направления – вниз, к уменьшению, к измельчанию. Маленькие вещи, незначительные вскользь подуманные мысли. Веточки, вилочки, мухи, запах мочи у сарая… из этого он выстраивает свой Космос, бесконечностью и непозноваемостью не уступающий «тому космосу». Весь этот мир для нас незаметен, он живет своей жизнью. В это хилое зазеркалье попадает герой романа. Не сам, через проводника, как и полагается. А потом маленький мир стал управлять большим. И все стало совсем плохо…

Гомбрович исследует восприятие мира сознанием, зараженным меланхолией. Человек замученный нереализованными желаниями, постыдными страстями, каким-нибудь глубинным извращением пропускает все окружающее через мутный экран восприятия. Все приобретает для него новое значение. Предметы причудливо складываются в системы предметов, обретая новую жизнь. Он выстраивает свою собственную логику происходящего вокруг него и внутри него, пытаясь хоть как-то обосновать мучающих его химер, но только еще больше запутывается и скатывается в шизофрению.

Герой видит то, чего не видят другие. Он как бы визионер, проникает в сокрытые от глаз неприличные интриги. Строит и сам же распутывает теории заговоров, ведет какую-то постоянную, хоть и вялую умственную деятельность. Т.е. он совершенно очевидным образом болеет рассудком.

Самое же страшное начинается, когда его самые идиотские подозрения, идеи фикс, получают подтверждения. Хотя, даже и не подтверждения, а намеки на них. Возможность подтверждения. Присутствует беспокойная видимость чего-то, но чего не понятно. Неопределенность разрастается. Но постепенно все же выясняется, что в этом «Космосе» он не один. Кто-то еще из его ближайшего окружения такой же (а может и более?) сумасшедший. Или это весь мир, или сам Бог сошел с ума и ведет его к злу и погибели?

Интересно, что роман четко ассоциируется, идет одним направлением с рассказом другого польского писателя Стефан Грабинского «По касательной». Это, наверное, лучший рассказ Грабинского, я его периодически перечитываю.

Вообще, надо сказать, «Космос» ошеломляет. Такого накала психопатии я что-то не помню, чтоб встречал в литературе (ну, может только в "Ослеплении" Канетти). Гомбрович разливает свой кисло пахнущий делирий размашисто, как баба помои из ведра. При этом произведение удивительным образом, получилось какое-то «реалистическое». Это не абсурдизм и не галлюцинозная фантастика. Нету в «Космосе» ничего такого, чего бы не было в жизни. Хотя мы и стараемся притворятся, что этого нет или просто не замечаем.

Личный Космос неповторим. Все его законы и флуктуации не пояснить и тайны невозможно познать пришельцу. Так и мне Космос "мятежного гения польской литературы", ставшего "культовым", Витольда Гомбровича не открылся.
Что-то я поняла. Что это (если не искуственно надумано): попытка освободиться от гнёта памяти каких-то личных событий и проблем, мучительно медленно, пошагово раскладывая цепь явлений и ассоциаций, смешивая реальное и подсознательное, очевидное и надуманное, познать неизвестные связи произошедшего? Как любая экзистенция, этот поток сознания и подсознания понятен лишь тому, кто генетически предназначен "вращаться" на сходной с авторской орбите: мыслить и чувствовать подобным образом.
Космос Гомбровича какой-то "рассыпанный". В нём нет цельной картины событий и персонажей. Здесь много природных стихий, но они тихи и безлюдны. Здесь есть глаза, руки, шеи, руки, челюсти, руки, лысины, волосы и опять руки, и голоса. Но нет цельных образов. Даже женщина, заполняюющая его (Героя) пассивную деятельность, нарисована отдельными "органами". В ней нет ни характера, ни судьбы, ни самой жизни. Герой (или автор?) будто бы стыдится проявлений существа помимо есть-работать-спать-дышать. Интерес Героя носит отнюдь не эротический, а садистский характер: схватить, задушить, убить, повесить предмет вожделения. Хотя о вожделении ничего и не сказано.
Всё загнано вглубь, обо всём сказано вскользь, всё сказанное - незначительно и вторично; потому Космос Гомбровича ещё познавать и познавать в других произведениях. И каждому - по-своему.

Только только прочитал книгу, осталось написать какой-никакой отзыв под аккомпанемент экранизации Анджея Жулавски. Конечно, именно в кинематографической вселенной поляка-изгнанника Жулавски может существовать визуализация этого романа - нервного и какого-то агонизирующего. Интересный опыт - после прочтения тут же взяться за просмотр, пока впечатления живы и пока можно связать одно с другим, наложить прочитанное на просматриваемое, в реальном времени совместить два эрзаца одного сюжета, склеить их в целостное и целое. Вопрос только в том, получится ли соотнести книгу с фильмом, переплести их в однородную материю, или же они - как воробей и губы - так и останутся вечно сближающимися, но никогда не сблизятся настолько, чтобы остаться намертво спаянными? (в любом случае, пусть кинотекст Жулавски иногда проникает прямо сюда).

Несильно любимый мною Дмитрий Быков, не лишенный при этом литературоведческого таланта, где-то упоминал, что лучшей эротической сценой в истории литературы считает любовную сцену из "Замка" Кафки (герой "Космоса" у Жулавски вдруг заговорил голосом Дональда Дака), в которой описывается липкое, клаустрофобическое проникновение тел Землемера и Фриды друг в друга. Темнота, два тела и их взаимопроникновение, неуютное, отчего-то неприятное. "Космос" Гомбровича выглядит развернутым размышлением на эту тему, только перенесенную скорее в плоскость идей (у Жулавски что-то слишком много неймдроппинга - Толстой, Сартр, Стендаль), в плоскость, где уже не тела взаимопроникают друг в друга, а образ/идея/предмет врезается в сознание, и сознание странным образом совокупляется с ним/ней/ним, постоянно возвращаясь, пытаясь не отпустить.

Впрочем, телесного в "Космосе" тоже много (у Жулавски потрясающий монтаж, очень точно передающий настроения книги), скорее даже не совсем так - сознание принимает на себя функции чисто физические, оно будто вечно пульсирует, как пульсируют разгоняющие кровь сосуды, а акт познания выглядит (скорее выглядит, нежели чувствуется) как акт пенетрации. Расследование загадки не играет ровным счетом никакой роли (здесь, в общем-то нет ни загадки, ни, собственно, расследования), гораздо важнее припоминаемые рассказчиком ощущения - эдакое "В поисках утраченного времени", как если бы память Пруста запустилась не запахом пироженки, а запахом засохшей спермы (актриса в фильме красивая очень).

"Космос" в чем-то очень рифмуется с "Моби Диком" Мелвилла - там тоже шла речь про познание иррационального, и в финале "Пэкод", разрушающее и все-упорядочивающее орудие рацио, уничтожается, демонстрируя беспомощность человеческого сознания перед Хаосом окружающего. Рацио пытается выстроить из Хаоса Космос, чтобы было удобнее. Только не удается, потому что природа их диаметрально противоположна. Космос Громбовича беспорядочен и хаотичен сам по себе - это уже хаосмос Джойса (не зря размышления главного героя так напоминают блуждания Блума по Дублину). Беспорядочно и хаотично сознание - дальше наложения губ друг на друга и выстраивания последовательности воробей-палочка-кот оно зайти не может (у Жулавски вспоминают фильмы Брессона и Пазолини). Впрочем, в момент сращения наложенных друг на друга губ с последовательностью повешенного и подвешенного оно (сознание героя) будто бы оргазмирует, поскольку загадки не было, а расследование не нужно (параллель с "Теоремой" Пазолини довольно остроумна).

Герой "Улисса" в эпизоде "Навсикая" мастурбирует, глядя на хромую девушку. "Космос" весь ощущается как бессвязный поток сознания онаниста, привлеченного дефектом (у Джойса хромота, здесь - обезображенная губа служанки, постоянно всплывающая в мыслях). Майкл Джира, лидер группы Swans, а по совместительству насильник, в своем болезненно омерзительном сборнике прозы писал, что мужчина, эякулируя, в области ощущений становится на одну ступень с убийцей в момент непосредственного убийства. В "Космосе" интеллектуальный онанизм все дальше и дальше толкает героя к тому, чтобы продолжить ряд воробей-палочка-кот (фильм прервался рекламой казино, нужно было смотреть с субтитрами). Хотя зачем продолжать, если третий член множества и так уже на счету героя?

Невозможность познания диктуется здесь не оппозицией рационального и иррационального, а постоянным беспорядочным взаимопроникновением двух совершенно иррациональных начал (Жулавски еще и чайник подвесил, смешно). Единственное, что может уловить сознание - предмет, ну, может быть, два предмета, максимум - какой-то намек на связь между ними. Все, что дальше - неподвластно уже никакому упорядочиванию. Да и как может что-то упорядочить разум, который сам постоянно перескакивает внутри самого себя с предмета на предмет, а сами предметы (у Жулавски заглавные актеры на редкость плохо играют, что симпатично) играют разумом человека в мячик?

P.S. Финал у Жулавски бомбезный конечно, так и надо снимать кино по книгам без финала.