Накипь

Он говорил правду, в эту минуту он любил её одну, любил страстно, беспредельно.

Что ни говорите, а добродетель – хорошая вещь, она вас как-то освежает...

Молодой человек подумал, что вовсе не забавно овладеть беззащитной женщиной, воспользовавшись её глупостью и одиночеством. Это даже не доставило ей никакого удовольствия.

Торжественный мрак окутал дом, застывший в благопристойной дремоте.

Дом по-прежнему хранил свой величественный вид, полный буржуазного достоинства. (...). Запертые двери целомудренно прикрывали добродетельные спальни порядочных людей.

Аббат Модюи очутился на какое-то время один, посреди опустевшей гостиной. Он видел в широко распахнутую дверь толпящихся гостей и улыбался, побежденный; он еще раз, как церемониймейстер, набрасывал покров религии на эту развращенную буржуазию, скрывая язвы, чтобы задержать их окончательное разложение. Надо было спасать церковь, поскольку бог не отозвался на его отчаянный, горестный призыв.

Стало быть, надо дать всему рухнуть, рискуя тем, что сама церковь будет раздавлена обломками? Да, таково, видимо, было веление свыше, ибо у него уже не хватало сил свершать свой путь среди человеческой низости, и он тяжко страдал от чувства отвращения и от сознания своего бессилия.

(...). Потупив глаза, молчал только один аббат Модюи, глубоко опечаленный; душа священника была полна смятения.

И, устремив взгляд на Голгофу, аббат Модюи разрыдался. Он плакал, подобно богоматери и Магдалине, он оплакивал погибшую истину, опустевшее небо. А там, в глубине, за всем этим мрамором и золотом, стоял огромный гипсовый Христос, уже совсем обескровленный.